Королевская кровь 10. Стальные небеса

 — Решился все-таки?

— Решился, феби. — Вей аккуратно пригубил чай с чабрецом и гвоздикой. Старик посмотрел на него, похмыкал. — Пришел прощаться. А вы, гляжу, своими ногами сюда вышли?

— А то, — гордо ответил подопечный. — Ночью проснулся воды попить, забыл, что не хожу, и пошел. Так я и не ложился с тех пор, а то вдруг лягу, засну и снова встать не смогу.

— Это хорошо. — Чай был обжигающий, вкусный: Вею казалось, что даже чайных дел мастер во дворце деда никогда так вкусно не заваривал. — А скажи мне, дедушка, как быстро ты мне сможешь сделать маленького идола? Например, в виде птицы, и чтоб голова запрокинута была и клюв открыт?

— Да полчаса, эфенби, — откликнулся старик.

— А флейту? — продолжил Вей. — Такую, чтобы не играла, а пела?

— Да пять минут, внучок, — потряс рукой Амфат.

— И чтобы не фальшивила? — усомнился Вей Ши.

— У меня ничего не фальшивит, — оскорбился старик. — А ну-ка, ну-ка, где-то у меня был чурбачок из абрикосового дерева… самшит все же лучше, но и абрикос ладно идет…

Он отставил пиалу, не по-старчески легко поднялся и побрел в дом. Оттуда раздался треск раскалываемого дерева.

А через пару минут старик вышел уже с заготовками и сел рядом с наследником. Нож в его руках так и летал, и дед напевал что-то веселое.

Вей, поглядывая на него, пил чай, клал в рот медовые соты, и так хорошо ему было от предвкушения пути, от свободы, от запаха дерева и свежей утренней травы, от напоенных розовым сиянием стен, что верилось — все удастся, он успеет, он изменит судьбу.

Он не допил еще чай, как птичья фигурка — с запрокинутой головой, тщательно вырезанными хохолком, и перышками, и крошечными глазками, — как и флейта, были готовы.

Старик передал Вею птичку, подул в инструмент, убирая стружку, и несколько минут полировал его мягкой тряпочкой, смоченной в масле и лимонном соке. Попробовал звук и протянул Вею.

Вей, спрятав фигурку в карман, набрал воздуха, поднес флейту к губам — и отозвалась она звонким тонким переливом, от которого с деревьев сорвались стаи пестрых тропических птичек. Попробовал он наиграть старую протяжную йеллоувиньскую мелодию, приветствие утру, — и стали распахиваться двери, а соседи выглядывать из окон и выходить из домов.

— Эй, Амфат, — грозно закричала какая-то женщина, широкая в талии и в пестром платье.

 — Чего спать не даете?

— Да зачем тебе спать, Луса, — так же во всю мощь загорлопанил дед, — смотри, какое утро. Так весь базар проспишь.

Люди просыпались, люди перекрикивались — за несколько минут улица заполнилась народом. Побрели куда-то ослики, закричали продавцы молока и овощей, поехала телега мусорщика. Вей поднялся. Старик смотрел на него снизу слезящимися глазами и улыбался.

— Успеешь хоть туда, куда торопишься, внучок? — спросил он.