Матабар. II

В поклонах снимал шляпу, размахивая гривой оранжевых волос, искрами разлетавшихся по очагу, а затем мыском сапог вздымал черную землю, золой опускавшуюся вниз. И, чарующим и странным образом, вокруг него порой взмывали хлопья снега, чтобы тут же выстелиться широким ковром хрустящего пепла. И десятки восторженных зрительниц, вытягиваясь длинными тенями, наблюдали за танцем.

А Арди сидел и смотрел на письма, лежавшие перед ним на полу. Он так долго хотел узнать, хотел услышать слова своих отца и прадеда, а теперь… Теперь не знал, хватит ли у него сил, чтобы поднять конверты и распечатать их.

За окном выл ветер. Назойливым псом он скребся о стекло, оставляя длинные царапины белых узоров, сливавшихся неясными силуэтами и очертаниями.

Ардан прикрыл глаза и попытался успокоить бешено стучащее сердце. Получалось не очень. На мгновение ему показалось, что нечем дышать и он даже хотел погрешить на камин, но тот лишь пыхтел внутрь широкой трубы, не делясь с гостиной ни каплей дыма.

— Надо как пластырь, — сам себя убеждал Ардан. — Раз и…

И… что? А что если там…

Первым он взял в руки письмо дедушки.

Оно пахло снегом и дубом, некогда могучим и крепким, а затем согнувшимся и одряхлевшим под тяжестью даже не жуков и ненастий, а времени. Неумолимого шага извечного судьи, решающего судьбы даже гор и морей.

Кажется, так о времени говорилось в одной из поэм Атта’нха. Фае любили стихи и музыку. И приобрели в подобного рода искусствах мастерство ничуть не меньшее, нежели в чарах.

— Не отвлекайся, — буркнул Арди и сорвал восковую печать.

Та раскрошилась мелкими, рыжими осколками. Внутри оказался всего один единственный лист, исписанный мелким, убористым почерком.

Почти как у самого Ардана. Только буквы более витиеватые и каллиграфически верные.

… на этом месте на письме остались следы от слез, а Арди сдерживал свои собственные…

Ардан несколько раз перечитал письмо и отложил в сторону. Он запрокинул голову, упирая затылок в край дивана, и вытянулся ногами по ковру, чуть ли не касаясь теми жалящих искр.

На потолке гуляли отсветы огня. Арди смотрел на них и ничего не видел. Взор застилали соленые слезы, не желавшие падать на щеки.

Такое короткое письмо.

И столько боли и сожалений. И Ардана нисколько не заботили упомянутые прадедушкой… нет, действительно длинно… упомянутые дедушкой оговорки. Ни таинственный Николас, коим оказался Незнакомец; ни, тем более, сделки с Фае.

Дедушка не рассказал в письме почти ничего и этим сказал больше, чем мог любыми словами и рассказами. Дедушка не мог. Не мог говорить на темы, которые теперь так волновали Арди. А значит — что-то ему не давало.

Ардан поднял ладонь и вытер мокрые глаза.

Это не важно. Так незначительно.