Пешка в большой игре

— Вы совершенно здраво рассуждаете, и наши мнения полностью совпадают…

«Сейчас отпустит, куда он денется, — решил Дурь. — Ну и косяк упорол Скокарь!»

— …В условиях реальной суровой ответственности преступный мир качественно изменится, выродится и фактически перестанет существовать. Но вернёмся к вам. Почему вы не последовали примеру товарища, чтобы облегчить свою участь?

— Да какую участь? Что вы меня на пушку берёте? Кто меня на кол посадит? Кто прикажет? Кто за это отвечать будет? Кишка у вас у всех тонка!

Верлинов удовлетворённо кивнул.

— Теперь мне понятна и ваша мотивация.

Вы просто не верите в возможность применения к вам жестоких мер. Хотя сами неоднократно и легко применяли их к другим людям. Заметьте, в отличие от вас они были ни в чём не виноваты.

«Вольтанутый какой-то, — подумал Дурь. — Сейчас будет проповеди читать».

— Но на этот раз вы ошиблись. Сейчас вас действительно посадят на кол. В известной мере это случайность, результат слишком серьёзно воспринятой шутки. Но, с другой стороны, случайность есть проявление закономерности. Со злом невозможно бороться методами добра.

И общество созрело, чтобы это понять. И принять шутку за приказ. А когда люди исполняют приказ, отменять его тактически неверно и глупо. Сегодня мы начнём движение по новому пути. Вы станете первым объектом и осознаете, насколько неправильно поступали с неповинными людьми, всё поймёте и раскаетесь. Вы вспомните мудрость своего товарища и позавидуете ему. Прощайте.

Верлинов нажал клавишу селектора и коротко бросил:

Дурь тупо соображал, что ему наговорил странный хмырь. Думал он недолго: через десять минут его действительно посадили на кол.

Произошло это в угольном складе котельной полигона одиннадцатого отдела. Два прапорщика — ветераны Афгана выполнили процедуру по всем правилам.

Пропустили верёвку в рукава и завязали на спине, получилось, что он обхватил себя руками. Потом уложили на бок, связали щиколотки и подогнули ноги. Один прапор тщательно мазал мылом деревянный предмет, больше всего напоминающий кий. Конец был почему-то затуплен. Второй по шву распорол брюки. Процедура напоминала насильственное клизмирование, которому Дурь пару раз подвергался в зонах, когда заделывал мастырки, чтобы вызвать заворот кишок.

Намыленное дерево проскользнуло без усилий, как клистирная трубка, не вызвав неприятных ощущений. Потом его взяли под локти и легко, словно приготовленного к закланию барана, подняли в воздух — жалкого, со скрюченными ногами и торчащим сзади «кием». В голове была полная пустота.

В утрамбованном, покрытом угольной пылью земляном полу имелось глубокое свежепросверленное отверстие, толстый конец кола плотно вошёл в него и накрепко застрял.