Петля

Его лицо исказила гримаса боли, а я смотрел на это отребье со спущенными джинсами и понимал: еще секунда — и я разряжу всю обойму. Молча. Наблюдая, как его тело превращается в дырявый кусок мяса.

— А-а-а, я не могу встать… не убивай, Граф… не убивай…

— Что? Не можешь идти? Ползи…

Русый подбежал к раненому, дернул его за воротник куртки, приподнимая, и тот обхватил его за шею. Остальные, побледневшие, с расширенными от страха зрачками, пятились в сторону двери, боясь поворачиваться ко мне спиной. Я проследил за ними взглядом, не произнеся ни слова. Хотя сейчас они были не нужны, каждому лучше начать молиться. Тоже молча…

Когда дверь в подвал закрылась, я наконец-то посмотрел на девчонку. Она сидела в углу, присев на корточки и, обхватывая хрупкими руками свои колени, пыталась хоть как-то прикрыть наготу. Клочки одежды валялись на полу по всему помещению, на столе — разорванный золотой браслет с подвеской в виде скрипичного ключа. Допелась девочка… она тихо всхлипывала и наблюдала за происходящим сквозь полуопущенные ресницы. Ее плечи время от времени приподнимались, а тело била мелкая дрожь. Я снял пиджак и, сделав несколько шагов в ее сторону, бросил его.

Она наконец-то подняла голову, и в глазах, вокруг которых образовались грязные потеки от туши, блеснула злость.

— А ты, типа, благодетель, да?

Я продолжал молча за ней наблюдать. Мелкая, обнаженная, в западне… от страха трясется, но дерзит. Это что? Смелость? Да нет, скорее, глупость. Попытка показать, что ей не страшно. Что не сломается. Что мужчина с пистолетом в руках в темном подвале — это так, розыгрыш. Как и четверо чурбанов, которые ее чуть не отымели несколько минут назад.

Рассматривал ее словно зверушку в клетке — забавную такую. Что-то на подобии тех карманных собачек, которые громче всех лают. Они кажутся себе грозными и страшными, а на деле вызывают только снисходительное умиление.

— Предпочитаешь перед мужчинами расхаживать голышом? А орала-то зачем, а? Могу обратно благодарную публику позвать…

Ее губы сжались в тонкую линию. Она оставалась на том же месте — сидела, съежившись, а рядом лежал брошенный мной пиджак.

— В этой комнате нет ни одного мужчины, который достоин на меня смотреть, не то что трогать… — пафосно и заносчиво. А мне на этот раз почему-то вспомнился взъерошенный воробей, который распушил свои перья, чтобы согреться. Только все это представление мне начинало надоедать, поэтому церемониться с ней долго я не имел ни малейшего желания. Хватит.

— В этой комнате нет больше ни одного мужчины, которому это было бы интересно… Так что не обольщайся.

Мне кажется, она даже хмыкнула от такой "вопиющей наглости".