Ритуал последней брачной ночи

— Когда вы рассказывали мне о Кодрине, то упомянули, что он ненавидел Олева. Ненавидел до такой степени, что готов был утопить его в чайной ложке. По стенке размазать. Или вы преувеличили?

Я вспомнила гадливое выражение Филиного лица, когда речь зашла об Олеве Киви, и фразу «Ее жизнь превратилась в ад». И гнев скорбящего брата, обращенный на виолончелиста. И его такие прозрачные и такие яростные обвинения. Нет, Рейно прав. Филипп не стал бы стыдиться, не стал бы скрывать связь сестры с другим мужчиной: эта связь больно била по самолюбию Киви. Грех было ей не воспользоваться.

— Я не преувеличила. Филипп Кодрин действительно ненавидел своего зятя. Он готов был утопить его в чайной ложке. По стенке размазать.

— Тогда почему они не рассказали следствию о Пестереве? И не потому даже, чтобы досадить Олеву. Бог с ним, с Олевом. А для того, чтобы проверить все версии. Возлюбленный в порыве ревности лишает жизни свою даму сердца — чем не версия?

Я вдруг вспомнила еще одну цитату из Филиппа Кодрина: «Олев был патологически ревнив». А вспомнив, не преминула вступить в дискуссию с Рейно.

— Есть еще и другая версия. Муж в порыве ревности лишает жизни свою жену. Ну, как?

— Обычно в порыве ревности лишают жизни соперника. В крайнем случае — обоих виновников адюльтера. Но убивать жену и отпускать на свободу ее любовника — это не в эстонском национальном характере, — снова впал в местечковый патриотизм Рейно. — Убивать вообще не в эстонском национальном характере…

Держи себя в руках, Варвара!

— Но ведь Киви находился в Москве в это время! — с жаром воскликнула я. — И у него был перерыв в выступлениях. Почти двое суток. Можно было добраться до Куккарева, сделать свое черное дело и преспокойно вернуться. Скажете, нет?

— Я не знаю здешних расстояний…

— Согласен рассмотреть и этот вариант…

— Но сначала внятно объясните мне, почему никто не стал тревожить любовника Кодриной? Почему он вообще выпал из поля зрения? Может, Филипп Кодрин не любил не только своего зятя, но и свою сестру?

— И был заодно с Пестеревым, если тот на самом деле убийца, — продолжал добивать меня Рейно.

— Что вы ко мне пристали? Спросите у него самого. Он, слава богу, еще жив. Не все умерли, как видите.

— Не все, — подтвердил Рейно и снова приклеился к фотографиям похабно обнаженной Аллы Кодриной. — Хотя вы правы. От человека, который фотографирует женщин в таких позах, можно ожидать чего угодно. Даже убийства. И от женщины, которая фотографируется в таких позах, можно ожидать чего угодно. Даже смерти.

— А что можно ожидать от человека, который с лупой в руках рассматривает непристойности?!

Он ничего не ответил, а, прихватив телеграммы и письма, отправился на раскладушку. Что делать мне, я решительно не знала.