Вернуть Боярство 23

И даже не пытался придумывать отговорок и оправданий своему демонстративному нежеланию видеть свою, вообще-то, законную супругу! И тот факт, что она сама прежде годами старалась избегать его и ограничивалась лишь ситуациями, когда обратное требовалось по протоколу. Или если ей бывало что-то нужно от него… Но это не оправдывало наглого, хамовитого мужлана, по недоразумению Богов и Судьбы оказавшемуся монархом!

— Мой государь, я… — начала было снова женщина, но тут атмосфера в комнате поменялась столь резко, что она умолкла на полуслове.

Обычно светло-карие, радужки глаз Николая Третьего внезапно стали ярко-лиловыми, начав излучать слабое свечение.

Издевательская полуухмылка исчезла, будто её стерли, черты лица чуть заострились, расслабленная прежде поза сменилась напряженной.

Сдерживаемая прежде, неощутимая аура Великого Мага вырвалась наружу, хлынула бурным паводком во все стороны, девятым океанским валом затопив комнату. Впрочем, на этом она не остановилась и накрыла собой целиком весь мобильный дворец-резиденцию, в которой с комфортом, почти не уступающими удобством и роскошью обитал правитель Российской Империи.

Будь в нем контингент слуг или даже магов низких рангов, все они сейчас лишились бы сознания, но даже так — цесаревичу и Императрице, Высшему и Архимагу, пришлось несладко, особенно в первые мгновения.

Голова реинкарнатора резко повернулась на девяносто градусов, ровно в сторону юго-востока. Несколько секунд царила полная, абсолютная тишина, нарушаемая лишь едва слышным гудением — чародей разом пустил в ход такое количество силы, что расходуемая мана даже сумела вызвать физические звуки.

Несколько долгих, напряженных секунд спустя губы Императора тронула… Нет, это не было улыбкой. Не ухмылкой или усмешкой, отнюдь. Все присутствующие, глядя на своего сюзерена, ощутили, как по их спинам побежали мурашки.

На губах волшебника застыл жуткий, нечеловеческий оскал, исказивший его лицо до неузнаваемости. Вместо привычного им человека, Николая Александровича Романова, сейчас за письменным столом словно сидел некто иной — величественный, жесткий и волевой, полный недоступного даже самым великим из людей внутреннего достоинства и силы… А ещё, несмотря на молодое и прекрасное лицо, невероятно древний.

Куда древнее всего, что они могли возразить.

— Наконец! — торжествующе прошептал он.

Миг — и наваждение прошло, схлынуло, и перед ними вновь сидел тот же самый, привычный Николай Третий. Только глаза всё так же остались лиловыми — как и всегда, когда он снимал маскирующие их цвет чары.

Не отрывая взгляда от чего-то, ведомого лишь ему одному, он продолжил накладывать одному ему ведомые мощнейшие чары.