Ангел тьмы

Но как бы ни был труден наш жизненный путь, в какую бы стремнину испытаний и страданий ни ввергала нас судьба, поток Его бесконечной любви к нам всегда нас вновь выносит в ровное и спокойное течение реки жизни, чтобы мы имели возможность возрадоваться и воздать Ему нашу хвалу, собравшись, как сегодня, в молельном доме, невзирая на таящиеся вокруг нас смерть и предстоящие нам завтра новые перипетии, от которых не дано уклониться. На все воля Господня, он благословляет и карает нас одному Ему ведомыми путями. Нет страшнее греха, чем убийство, но не менее тяжкий грех — копить в сердце своем злобу и ненависть и судить о чужих делах, не зная всех обстоятельств. И хотя тайные замыслы наши и не ведомы другим смертным, нет никаких тайн от Всевышнего!

Он излагал свои мысли, подобно Библии, иносказательно, и истолковать их можно было как угодно. Голос Вайса звучал монотонно и завораживающе, взгляд был устремлен прямо на меня, и я вынуждена была опустить глаза, чтобы не поддаться его гипнотической силе, парализующей волю.

Я ощущала на себе множество скрытых взглядов, но один из них резал меня, словно бритвой, и, оглядевшись вокруг исподлобья, я наконец поняла, откуда он исходит: пряча свои зеленые глаза под полями шляпки из зеленой соломки, на меня презрительно глядела Рива Сеттертон, мать Китти Деннисон!

По спине у меня пробежал холодок. Как же я могла явиться в Уиннерроу, совершенно позабыв о родственниках Китти? Еще слава Богу, что здесь, вроде бы, не было родителей Логана или его самого! Я потерла ладонью лоб, горячий и разламывающийся от боли. От избытка непривычных ощущений у меня все плыло перед глазами, голова кружилась, и я плохо соображала.

Дедушка внезапно распрямился, с трудом поднялся на ноги и протянул мне руку, пробормотав озабоченно:

— Ты скверно выглядишь, Хевен. Нам лучше уйти отсюда.

С неожиданной силой он вцепился в мою руку и увлек меня по проходу за собой. Я была слишком слаба, чтобы возражать ему или сопротивляться. Дойдя до задней скамьи, мы остановились и сели, и тотчас же на меня нахлынули детские воспоминания; и снова меня охватил трепет от множества окружающих меня хорошо одетых людей с самодовольными лицами, от самой церкви с ее витражами, и снова я ощутила собственную ничтожность перед Богом, равнодушным к нашим нуждам и благосклонным к тем, кто опускал в церковную копилку долларовые банкноты, а не жалкую мелочь.

Боль в висках становилась нестерпимой. «Что я здесь, собственно говоря, делаю?» — пронзила меня внезапная мысль.