Безымяныш. Земля (СИ)

Спасаю, как могу — сею смерть. Бью топором, бегу дальше, бью снова. Глупые звери не пытаются прятаться от меня. Они тупо кидаются на любого, кто находится рядом. Им не важно мужчина то, женщина или ребёнок.

В хриплом вое старухи вся боль мироздания. Дряхлая бабка — во внешке немало таких — сидит на земле, прижимая к себе лежащую перед ней девушку с разодранным горлом. Сам того не желая, выхватываю взглядом покрытое кровью лицо.

Исиль… Вот и подарил жизнь убийце. Мне жаль и её. Мне всех жаль. Я плачу без слёз и бью, бью, рублю. Мне кажется, это никогда не закончится. Проклятый Путь! Проклятая Земля! Проклятый ненавистный Арх!

Навстречу нам, перекрыв живой стеной улицу, шагают воины с выставленными вперёд копьями.

Пустые из ближайшей школы, готовящиеся стать безымянными. Ведёт их вольный в шлеме городского стражника. Оставшиеся недохорты зажаты в клещи. Минута — и последний из хищников падает замертво, зарубленный моим топором.

— Хорошая работа, безымянные, — кивает нам вольный, оценив количество мохнатых трупов за нашими спинами. — Возвращайтесь к стене. Переулки мы сами зачистим. Вам срочно надо к лекарям.

Меня дёргают за руку.

Оборачиваюсь. В глазах Шапки страх. Но боится он в этот раз не за меня, а меня.

— Очнись, псих! Возвращаемся! Ты не в себе!

Сердце продолжает колотиться в груди, но разум начинает медленно возвращаться.

— Рыжего давно загрызли. Ты даже не заметил. Очнись, мелкий псих!

— Себя пожалей. Ты сейчас упадёшь. Я весь дар на тебя спустил. Посмотри на себя.

Я опускаю голову и, словно со стороны, смотрю на покрытое бесчисленными ранами голое тело. Почти голое. Под поясом ещё кое-где остались покрытые кровью обрывки штанов. Рубахи нет вовсе.

Как и не хватает мизинца на левой руке. Я даже не заметил, как его мне отгрызли.

Оставшиеся пальцы до хруста в костяшках сжимают скользкие рукояти топоров.

— Пошли уже, псих. Рыжего не вернуть.

— Я про них, — киваю я на разбросанные по улице в большинстве своём маленькие тела.

— Пустота, — отмахивается вольный, играющий роль безымянного, каким был когда-то. — Бабы ещё нарожают.

А ведь ещё раньше он и сам был пустым… Гнилой город, гнилые люди. Сплошная гниль…

Ебор не соврал — ожидание следующего лоскута проходило для меня во вполне сносных условиях.

Одиночная камера с зарешёченным окном напоминала гостиничный номер. Нормальная кровать, стол, стул, шкаф. В последнем мне хранить было нечего, но спал я, как человек, а не на полу или лавке и приносимую регулярно обильную пищу ел в комфортных условиях, наловчившись управляться ложкой и вилкой со скованными руками, благо браслеты мне переставили, и теперь я носил их перед собой, а не за спиной.

За шесть дней я не видел Ебора ни разу. Подносы с едой сквозь окошко в двери подавал мне какой-то молчаливый амбал.