Пленница Вепря

Пожалуйста, Родичка! Не подшути надо мной!»

— …Идея такая… — шепчет заговорщицки Родион, возвращаясь в постель и устраивая меня в кольце своих ног.

Добром такой обмен информацией не кончится. И, чувствуя, как мне в живот упирается что-то твердое, я прошу нетерпеливо:

— Какой план?! Расскажи!

— Два чемодана плана, — усмехается Веприцкий и добавляет веско: — Нужно дождаться случая, когда Алекс будет между небом и землей, но чтобы смог расписаться приемлемо.

— В нотариально оформленной доверенности, позволяющей вывозить ребенка из страны.

— Ох, — я не могу сдержать эмоции, — он никогда такое не подпишет.

— Ошибаешься, — морщится Вепрь. — Для решения задачи нам потребуются: один нотариус — желательно знакомый Бакли, один наркодилер и пакетик волшебного порошка, отправляющего в нирвану. Ну и билеты в Россию. Все. Никаких краж. Любой суд должен признать доверенность законной. И твои права тоже. Со стороны это будет выглядеть так: вы с мужем в разводе, но договорились, что ваша совместная дочь какое-то время поживет с тобой…

— Супер! — восхищенно шепчу я. — Ты гений!

— Знаю, — хохочет Веприцкий, толкая меня на постель и обхватывая бедра руками. — Ты тоже талантлива, Маечка. В сексе тебе нет равных…

— …Через месяц-другой я помру от насыщенной семейной жизни, — добродушно смеется он полчаса спустя. — Нужно внести новый пункт в страховку: смерть от перетраха.

— Такой случай отнесут к экстремальным, — хихикаю я и, положив голову на плечо Вепрю, глажу его ладонь.

Совершенно неосознанное движение позволяет мне рассмотреть линии на руке и внимательно приглядеться к пальцам. «Указательный выше безымянного — значит, материального в моем новом муже больше, чем духовного», — мысленно отмечаю и внезапно вижу, как наяву, аристократическую ладонь Алекса Бакли. Безымянный палец чуть длиннее указательного. Широкая линия жизни, идущая аж до запястья. Один брак и один ребенок… Как же я размечталась тогда, думала, что вытянула счастливый билет.

Я закрываю глаза, пытаясь отогнать от себя тревожные воспоминания, и чувствую, как меня накрывает волной. Перед глазами бегут картинки. Я вижу Маргариту Семеновну и человека, по-свойски зашедшего к ней. Замечаю, как добродушное личико старушки цепенеет от ужаса.

«Кто-то свой, — проносится у меня в голове. Человек, отлично знающий Канскую и Родиона. — Кто же он?» — пытаюсь внимательно разглядеть видение, но картинка вдруг тухнет, словно кто-то включает свет посреди киносеанса.

— Родион, — шепчу я, стараясь говорить спокойно. Видения, конечно, дело хорошее, но главное, чтобы не нашлись желающие принять их за галлюцинации.

— Что? — бормочет, засыпая Веприцкий.