Почти 15 лет

Пятое января — позади. Осталось двадцать шесть дней.

Он не видел Славу вот уже пять месяцев, но после неожиданно случившейся близости эти двадцать шесть дней растянулись для него в вечность. Он утешал себя: «Ты ждал гораздо дольше».

Вечером он сходил в тренажерный зал (планировал начать бегать, но минус тридцать на столбике термометра сбили настрой). Там, шагая по беговой дорожке, он то и дело поглядывал на телефон: не хотел пропустить момент, когда проснется Слава, чтобы пожелать ему доброго утра. Еще никогда их отношения не переходили в интернет-пространство, если почитать переписки последних лет, они ограничивались вопросами: «Тебе что-нибудь купить?» или злобными сообщениями от Славы: «Опять вызывают в школу пздц» (матерящиеся эмоджи в придачу).

Теперь Льву приходилось учиться быть нежным через буквы, и, на удивление, это давалось проще, чем быть нежным вживую: желая доброе утро, он с легкостью ставил запятую и дописывал «родной». Всё, что застревало в горле, легко ложилось на текст.

«Причём всегда», — мрачно подумал он, вспоминая свои потуги в стихосложении.

А на утро он обнаружил сообщение: Слава, не дождавшись никакой реакции на свою таблицу, написал: «Отлично, ты уснул от скуки, я этого и добивался! Доброй ночи»

Он снова начал день с заботы о себе: с душа, с пробежки вместе с собакой (минус пятнадцать — терпимо), с завтрака.

За эти месяцы он отвык готовить настоящий завтрак, а тут старался, как не для себя: омлет с помидорами и сыром. Привел в порядок книжную полку: отсортировал тома по порядку. Пока возился, болтал со Славой через наушники: у того одна тема была неожиданней другой: «А почему завидовать — это плохо? Сегодня сказал Ване не завидовать, а теперь думаю — а почему бы и не позавидовать?»

«А ты бы убил Гитлера, если бы попал в прошлое? А Пу… Так, стой, тебя там не прослушивают?»

«Интересно, что детей убивать сложнее, чем взрослых, даже если знаешь, что они вырастут в чудовищ.

Да нет, я не про наших, я же гипотетически… Ну это мы просто про Гитлера начали, поэтому я так сказал!»

Иногда они замолкали, потому что, при прорисовке сложных деталей, Славе требовалась тишина. Он не просил об этой тишине, просто Лев знал: если замолчал, значит, что-то там вырисовывает. И тоже молчал.

— Лев, — неожиданно окликнул он.

— Да? — он отложил в сторону Достоевского.

— У меня уже поздно. Я скоро спать.

Шумно выдохнув в динамик, Слава предложил:

— Можем еще раз попробовать, если хочешь.

Лев посмотрел на календарь над столом и шутливо произнёс:

— Сегодня же православное Рождество!

— Это значит «нет»? — уточнил Слава.

— Это значит да! Праздник же!

Второй раз получился лучше, со знанием дела: раскованней и смелее, без стеснения и: «Ты специально камеру поднимаешь так, чтобы я ничего не видел?».