Загадка школьного подвала

Его уже столько раз переворачивали, что даже автор теперь затруднялся определить, где теперь находится голова, а где остальные части тела великого человека.

— Знаете, — посоветовал он. — Вы просто так… Осторожненько.

— Это мы можем, — сказал Пашков и заработал гвоздодером.

Арсений Владимирович развил бурную деятельность по другую сторону ящика. Народный художник носился вокруг, не переставая верещать:

— Осторожней! Осторожней!

Женька тоже не мог остаться в стороне. Он прыгал вокруг Пашкова и канючил:

— Дай мне гвоздодер. Я тоже хочу.

Наконец ящик был разобран. Над школьным двором повисла редкостная для этого места тишина. Такое безмолвие тут царило лишь по ночам. Ученики, учителя, дирекция и даже Хамитяй Хамзяевич со своими «секьюрити» немо разглядывали произведение монументального искусства, а точнее, огромное нечто бронзового цвета. Больше всего это нечто походило на искореженный взрывом противотанковый еж.

А Лев Толстой куда делся? — первым нарушил молчание Хамитяй Хамзяевич. — Придется тебе, Олесь, — повернулся к охраннику он, — с теми грузчиками разобраться. Они вместо гениального произведения туфту нам запарили.

Заткнись, Хама, если в искусстве не понимаешь, — задрожал от обиды голос у скульптора. — Я решил образ Льва Толстого с плугом в духе новейшего авангарда.

Ты, Колька, не обижайся, — хлопнул его по плечу Хамитяй Хамзяевич. — Мне вообще-то нравится. Только ты мне объясни, где Толстой, а где плуг.

— Господи! — простонал художник. — До чего довели страну! Настоящих ценителей искусства совсем не осталось. Вам лишь бы было похоже, как на фотографии.

Да нет, Колька, ты меня не так понял, — улыбнулся Ахметов — старший. — Я как раз оценил. Просто хочу с твоей помощью вникнуть в этот новейший авангард. Говорил же тебе: я скоро открою художественную галерею. Хочу бабки в искусство вкладывать.

Слушай, Танька, — склонилась к уху подруги Катя. — Ты погляди на Мишу, Арсения и Романа. Кажется, им пора «Скорую» вызывать.

Едва повернувшись туда, где стояли дирекция и учитель литературы, Таня пришла к однозначному выводу, что эта троица привержена традиционному искусству. Они в ужасе взирали на статую, словно надеясь, что наваждение вот-вот спадет и им предстанет настоящий Лев Николаевич с бородой и настоящим плугом.

Вот, Хама, смотри, — начал устало объяснять народный художник. — Это Толстой, — ткнул он пальцем в наиболее пострадавшую от взрыва часть ежа. — Видишь, какой полет фантазии! Ни одному реалисту так полно не выразить. А вот это плуг, — указал он на другую часть композиции. — Тут сельскохозяйственное орудие и лошадь как бы сливаются воедино с родной природой Ясной Поляны.

Во блин! — обуял восторг Хамитяя Хамзяевича.