Кольцо Тьмы

Да, не удивляйся, в Пригорье с тобой поступили несправедливо, и тот, кто первым обидел тебя, понёс наказание. Да и ты, любезный Санделло, был не прав, вступившись за насмешника, затеявшего ссору!

Горбун вздрогнул и нагнул голову.

— Ну а ты, почтенный хоббит, совершил ошибку, пойдя с мечом против бросившего сталь. Ты очень молод, и я не виню тебя, но впредь против палки бери пивную кружку. — Он вновь едва заметно улыбнулся. — Санделло! Тебе повезло, что он обнажил меч, а так, кто знает, чем бы всё кончилось?! Но, — он перебил сам себя, — всё это в прошлом, а теперь я хочу, чтобы между нами не лежало это давнее недоразумение.

Фолко стоял молча, смущенно глядя вбок — посмотреть в глаза Олмеру не было сил. Никто никогда не говорил с ним так уважительно и так открыто — на равных — никто, даже Торин, даже Малыш. Обладателю голоса было приятно внимать: хоббиту не льстили — просто сильный признавал и его силу, пусть не во всём, и сожалел об ошибке, и Фолко почувствовал себя почти удовлетворённым за то давнее поражение. Исчезли последние остатки страха; он не боялся даже Санделло, смотревшего на него теперь чуть удивлённо и заинтересованно: Фолко не находил слов и лишь смущённо мялся с ноги на ногу, однако глубоко в сознании родилась и беспокойная мысль: а зачем всё это Олмеру?!

Наступило молчание.

Олмер выжидательно смотрел на хоббита, и тот понял, что ему нужно хотя бы представиться в ответ на учтивую речь. С трудом, преодолевая ещё оставшееся оцепенение, он выговорил свое имя. Олмер дружелюбно слегка наклонил голову и кинул быстрый взгляд на Санделло. Тот шагнул вперёд и спокойно протянул хоббиту руку.

— Не держи на меня зла, сын Хэмфаста, — медленно проговорил он, касаясь вздрогнувшей ладони Фолко своими гибкими, холодными, но неимоверно сильными пальцами, — я признаю, что был тогда не прав…

Слова давались ему с трудом, но Олмер не сводил с горбуна внимательного взгляда, и Санделло продолжал говорить.

Фолко глядел ему прямо в глаза (на что ему едва хватало духу) и вновь, как ещё в Пригорье, увидел в них оттенок понимания и затаённой горечи.

«Горбун говорит искренно, — вдруг подумалось хоббиту, — хотя ему и мешает гордыня».

— Ты крепко держался, — продолжал Санделло. — Сказать по правде, второй раз я едва-едва увернулся.

Впрочем, теперь это уже не важно. Прошу, постарайся забыть.

— Я… я не знаю, — промямлил хоббит, теряясь под ставшим вдруг напряжённо-испытующим взором горбуна, — такое так просто не забывается.

Санделло всё ещё не отпускал его правую руку, и от этого Фолко вновь стало слегка не по себе. Горбун вздохнул.

— Что же мне сделать, чтобы загладить свою вину перед тобой?! — сказал он.

— Кажется, я могу помочь тебе в этом, почтенный Санделло, — вдруг вмешался Олмер.