Крысиные гонки

дь, молнией не поразил, и иконы не заплакали! Даже аппетит не ухудшился, напротив!

— Боря, я насчёт грехов не специалист, это к Отцу Андрею на эту тему, ему по рангу положено разбираться, я сама своих грехов имею вполне достаточно… Но ты… Зачем это, Боря? Ты ведь как наслаждаешься — чувствую я это. Ну та тварь — ладно… Но тут-то зачем, Боря? Грех греху ведь рознь. Зачем он тебе, этот Буратина?

— Надо, дура. Не твоего ума дело. Сказал же — не в золоте дело. Тут другое… Тут деловые соображения, хе… Точно он всё с собой носит?

— Точно. Никому, сволочь, не доверяет, и жене тоже. На днях, как опять менял, притиснул меня в уголке, начал лапать — чувствую, у него под майкой как корсет, жёсткое.

На себе и носит. Сволочь.

— Встречала я таких в жизни уже. Как есть сволочь.

— Ну вот, «сволочь». А ты ещё за него переживаешь! У тебя все сволочи, хе. И я сволочь?

— Хы-хы, спасибо за откровенность. Не разочаровываешь, девонька. Так может это ты не по тем дорожкам ходишь, что тебе постоянно и стопроцентно сволочи попадаются? Ладно, не крысься. Мы ведь с тобой похожи, правда? Оба считаем себя выше всех, оба относимся к остальным чисто как к мусору который можно использовать — или выбросить, уничтожить… Да, Маша, я всё спросить хотел: ты сама-то ведь не с Мувска? И стряпать умеешь, и стирать, и чинить — деревенская, поди?

— Не твоё дело! И не Маша я, — Мэгги! Понял??!

— О.

О! Ишь, разъярилась… Не нравится, когда по имени-то, кликуха-то больше нравится?

— Не «кликуха» — сценический псевдоним. Знаешь ведь, что не терплю, когда меня этим дурацким именем… Маманя, дура, «Машей», от большого-то ума… Колхозница, ёпт!

— Хы, значит правда деревенская? Да не шугайся, это неплохо. Оно конечно, «Маша» — это только коров за титьки дёргать, хы.

Для большой сцены, или там олигархов — явно не то, плебейское слишком, а? Ма-ша. Маша! Слышь, Маш?

— Ааа, сссволочь, как же ты меня достал, садист, падла, чтоб ты сдох!!

— Аааа, ха-ра-ша, хороша, нравится мне, как ты яришься, ишь какая! Маша.

В темноте слышится возня, натужное дыхание, потом звонкий звук пощёчины; снова возня, потом сдавленно-просительное:

— Не надо… Ааа!.. Не делай… Больно!

И совсем незнакомый голос, с хрипотцой и лёгким не то грассированием, не то рычанием:

— Вот так! Вот теперь хорошо! Теперь — порядок.

Уяснила? Давай. На четвереньки, тварь! Кому сказал? Вот так! И… Вот так!.. Стони, тварь!!

— Всё, хы. Ему — всё. — обычный голос Артиста, — А… Мне тоже надо. Хы.

— Кому — «тебе»? Ты что?..

— Мне… Ааа, не поймёшь. Кого хочешь, дорогая: Ромео? Отелло? Или Ричарда Львиное Сердце? Тоже был, говорят, любовник хоть куда! И убийца, кстати, ещё тот; собственно, как все в то время…

О Помфрет, Помфрет! О кровавый замок,

— Не-а. Не бойся, больно не сделаю. Я… больно не делаю, хы, это он всё. Он.

— Чокнутый.