Любовь гика

Если я в кого-то влюблялась, это была совершенно другая любовь, не такая, как любовь Ифи или рыжеволосых девчонок.

Арти сделал все возможное, чтобы я уразумела это с самого начала, но он всегда виделся мне особенным существом, не подвластным банальному человеческому притяжению, что держало всех нас. Винни, горбатый Мальчик-Игольница, очень старался, чтобы я не узнала, что он никогда не питал ко мне тех же чувств, какие я питала к нему. Его доброта выжгла меня изнутри и открыла мне глаза.

Эти глаза видели то же, что прежде. Надевая рубашку через голову, Винни заметил булавку, оставшуюся у него в животе.

Он аккуратно вынул булавку, бросил ее в банку со спиртом и приложил ватку с каким-то антисептическим средством к двум крошечным дырочкам над пупком. Потом заправил рубашку в джинсы, забрызганные кровью.

– Тебе повезло, Оли, – сказал он очень серьезно, глядя на меня исподлобья. – У тебя замечательная семья. Моя мама рыдала при одном только взгляде на меня. Ты все правильно делаешь. Надо держаться своих.

Он убрал свой реквизит в сундучок и отодвинул лежак из гвоздей в сторонку. У него были длинные ноги, длиннее моих.

Его узкие плечи торчали вверх, почти прижимаясь к крошечным аккуратным ушам, горб выгибался плавной дугой на спине. Я смотрела, как он занимается своими делами, и у меня в груди разливался холод, легкие словно сковало льдом. Я потихоньку ушла, пока он стоял ко мне спиной.

Из дневника Норвала Сандерсона:

– Мне все равно. Когда тебе не все равно, от этого только хуже. Поэтому мне все равно.

Голос Цыпы был унылым, сухим и плоским, как коровья лепешка. Арти с подозрением покосился на него и вновь повернулся ко мне. Мы втроем собрались в Яслях на тайную встречу.

Охранники остались снаружи, в ночном тумане, а мы с Арти и Цыпой укрылись в дальней комнате, где мягкое желтое сияние подсвечивало стеклянные банки с нашими мертвыми братиками и сестричками, и Арти рассказал, что нам предстоит сделать.

Цыпа сидел на полу, прислонившись к стеклянной витрине. Я прижалась к нему плечом и наблюдала, как Арти ерзает в коляске, погруженный в раздумья. Я пыталась уловить его настроение по наклону головы и по стиснутым зубам.

– Обычно меня не волнует, что ты думаешь, Цыпа, – промурлыкал Арти, пристально глядя на нас.

 – Пока ты выполняешь свою работу, можешь думать что хочешь. Но конкретно сейчас постарайся понять. Нас только трое. Мама с папой тут не помогут. Вся охрана, весь техсостав, артурианцы, артисты, даже Хорст… на них полагаться нельзя. У них у каждого свой интерес.

Он говорил, а мы слушали. Я чувствовала, как Цыпа дрожит мелкой дрожью под песню Артуро.

– Мы остались втроем. У близняшек другие заботы. – Арти замолчал на мгновение, видимо, ждал, не возмутимся ли мы и не начнем ли его обвинять.