Любовь гика

В фургоне Арти она положила малыша на письменный стол, и Мампо уставился на Арти прищуренными колючими глазами. Тот свирепо смотрел на Мампо, и во взгляде обоих читалась ненависть. Лил утверждала, что Мампо еще не умеет фокусировать взгляд, но не уставала повторять, что у мальчика удивительные глаза, и кажется, будто он смотрит прямо на тебя, хотя ему только час от роду, и он сейчас должен спать, уставший после таких долгих родов. Лил со смехом рассказывала, что папа уже придумывает афиши для будущих представлений Мампо: «Мампо, Человек-Гора» и все в таком роде, – хотя малыш только родился, и еще неизвестно, что будет дальше, может, к двум годам он станет тощим, как щепка.

Арти долго смотрел на ком плоти, завернутый в одеяльце, и наконец отвернулся.

– Ладно. Заберите его. Ему надо спать.

Лил унесла Мампо, и Арти больше ни разу его не видел.

Палка ударила меня по уху, и я с криком проснулась. Инстинкты сработали раньше, чем я успела сообразить, что происходит. Моя правая рука сама дернулась вверх, и палка хрястнула мне по локтю. От боли перехватило дыхание, слезы покатились градом, все расплылось перед глазами, почти ослепленными белым лучом электрического фонарика, бившего из темноты, но я все же смогла разглядеть палку, вновь возникшую из размытой слезами мглы и готовую снова обрушиться на меня.

– А-а! – закричала я дурным голосом.

А потом я услышала хриплый, разъяренный голос Арти, брызжущий ядом из темноты за лучом фонаря:

– Шлюха! Поганая шлюха! Сучка! Дрянь!

Он замахнулся на меня палкой, а я скорчилась в своем ящичке под раковиной, прикрывая руками глаза, и кричала:

Он снова ударил меня, целясь в голову, но попал по рукам.

Я пыталась брыкаться, но ноги запутались в старом мамином атласном халате, которым я укрывалась вместо одеяла, и голос Арти хрипел, срываясь на визг, в растекающейся темноте:

– Я убью тебя, дрянь…

В этот раз мне удалось схватить палку и рвануть на себя. Я сама удивилась, как легко получилось вырвать палку у Арти. Он завопил: «Черт!» – и теперь я увидела на другом конце палки резиновый конус и с трудом подавила смех, рвущийся из груди вместе с бешено бьющимся сердцем, потому что Арти лупил меня вантузом.

Потом в кухне зажегся свет, и я увидела папу в пижамных штанах, с голым волосатым животом, и всклокоченную маму, сонно моргавшую у него за спиной.

Свет больно бил по глазам, и я поспешила надеть темные очки, которые всегда клала рядом, когда ложилась спать. Арти рыдал, сидя голым в коляске. У него на голове вздулись синие вены, очень заметные под бледной гладкой кожей. Фонарик, пристроенный на сиденье, так и горел, но его луч уже не ослеплял, растворившись в ярком свечении лампы под потолком.

– Какого дьявола? – выдохнул папа.