Принц и нищенка

Ты, конечно, уверена, что я ужасный человек, но…

— Да ты обычный бабник! — она меня перебивает, — Но я не такая дура, чтобы на тебя повестись!

— А чего тогда так трясешься?

— С тобой это вообще никак не связано, — бурчит под нос, — Меня просто напрягает тактильность.

— Почему? — я удивляюсь, — Это же так… приятно. Когда ты трогаешь кого-то, когда кто-то трогает тебя.

Чумакову передергивает и я морщусь.

— Все люди разные, кому-то это нравится, кому-то нет, — говорит быстро.

— А ты пробовала? — поворачиваю на нее голову и внимательно наблюдаю за ее напряженным лицом.

— Да, Фил, пробовала! — отвечает с усмешкой.

— Неужели не понравилось?

— Я несколько лет подвергалась сексуальному насилию. И нет, Фил, мне совершенно не понравилось!

Она смотрит мне прямо в душу, а я теряю дар речи, только слышу бешеное биение сердца. Не знаю мое это, или ее. Чумакова смотрит на меня так, что я не могу вымолвить и слова.

— И если даже эта информация не заставит тебя одуплить, что мне не приятно когда со мной флиртуют, когда меня трогают, а тем более хватают и пытаются поцеловать, то ты совсем конченный!

Она отворачивается от меня, а я так и сижу пришибленный. Мне так хреново, что начинает трясти ознобом. Я хочу узнать подробности, но одновременно не хочу этого слышать. Какая-то сука измывалась над моей дикаркой! Внутри распаляется пожар из обиды, ненависти, желания уничтожить и отомстить за нее. Хотя, наверняка, от этого ей не станет легче. Но я не могу просто сидеть и делать вид, что все в порядке и я не готов сейчас убивать.

— Расскажи мне… — говорю едва слышно.

— Нет, — отвечает уверенно и спокойно.

— Когда это произошло? Ты говорила кому-нибудь? Его наказали? — моя грудь начинает ходить ходуном и я кусаю от злости губы.

— За это не наказали, наказали за другое, — она как-то странно хмыкает.

— Расскажи мне, Валисис! Кто это был? Он из интерната? Я его просто урою, когда найду!

— Не найдешь! — у нее вырывается смешок, — Он уже помер! Сдох! Сгнил в земле!

— Кто это был? — мое сердце готово выпрыгнуть из груди, — Пожалуйста, я должен это знать!

Я зажимаю ее руку через одеяло, знаю, что скорее всего она сейчас в бешенстве, ведь много раз объясняла мне, что так делать нельзя, но я не могу ничего с собой поделать.

— Мой отчим, — говорит, как ни в чем не бывало.

— Че? — мне становится еще хуже.

— Да, Гофман! И такое в жизни тоже бывает! Вот что ты делал, когда тебе было семь? Гонял на велике и ел мороженое? А знаешь, что я делала? Лежала в своей постели и молилась, чтобы сегодня ночью он не пришел!

— Бл%дь! — я издаю тонкий всхлип и зажимаю рукой рот.

— Только не плачь! Все не настолько хреново, Гофман! — я поражаюсь ее спокойствию и железному голосу, — Он не трогал меня.