Слезы черной вдовы

Если бы вы отдали мне его…

- Простите, но это исключено! - решительно сказал он и подумал, что придется тогда отдать кулон Девятову - он-то подберет ключик. - Быть может, хотя бы тогда скажете, что там?

- Внутри прядь волос моего сына. Он умер пять лет назад.

- Простите, я не знал… - растерялся Кошкин. Признаться, он вовсе не догадывался, что у нее был ребенок. И счел нужным заверить: - Я обещаю вам, что как только закончится следствие - я лично верну вам этот кулон. Простите еще раз…

Светлана не ответила, да и разговор у них больше не складывался. Кошкин не стал мучить ее расспросами и, разложив свои бумаги, принялся писать отчет для Шувалова - как-никак, но утром, бумага должна лежать на столе у графа.

Правда, в этом отчете было несколько не то, на что, вероятно, рассчитывает Шувалов, но уж придется ему смириться с этой версией событий. Раскатова - лишь свидетель и даже в какой-то степени жертва, ведь не зря именно в ее комнату истинный убийца подбросил револьвер!

А следствие продолжается.

Вероятно, стоило еще спросить у Светланы, в какой именно монастырь ушла ее мать - Светлана это знает, он не сомневался. Но когда она сегодня упомянула завещание своего мужа, Кошкин вспомнил кое-что. Он теперь знал, где найти эту женщину и непременно с нею поговорит.

Из мельком прочитанного прошлой ночью завещания Светланы Кошкин выхватил название этого монастыря, детскому приюту при котором Светлана оставляла часть своего имущества. Едва ли она без причины выбрала именно его среди прочих - Кошкин готов был поклясться, что сюда-то и удалилась от мирской суеты Елизавета Шелихова.

Однако его ждало разочарование.

- Инокиня Евдокия - уж простите, я так буду называть нашу сестру, потому как отказалась она от мирского имени - покинула нас уже полтора года как.

Настоятельница монастыря, игумения, смотрела на Кошкина прямым внимательным взглядом. Без вызова, а, скорее, с усталостью. Была она довольно еще молода, лет тридцати, не больше, но чувствовалось, что повидала эта женщина многое и ничему уже не удивлялась.

Они говорили в ее кабинете, тесном, но светлом и чистом, на втором этаже главного здания.

Сказав свою фразу, игумения больше ничего добавлять не стала, а сцепила в замок руки и выжидающе смотрела на Кошкина, чуть наклонив голову вбок, пока он сам, потеряв терпение, не уточнил:

- Так куда она, позвольте спросить, ушла? Вернулась к мирской жизни?

Настоятельница не повела и бровью, лишь склонила голову на другой бок и терпеливо, будто говорила с тяжело больным, пояснила:

- Сестра наша отошла в мир иной. Господь к себе призвал. В тот год погода резко испортилась, пришлось скорее летний урожай из времянок на огороде в сухой погреб убирать - не то бы зимою сестры голодали.