Слово авторитета

— Я тоже ничего не забыл… Не могу рассказать тебе всего, но может так случиться… В общем, если у тебя спросят про меня, что это за человек с тобой на снимке стоит ты должен сказать, что это твой подельник.

Матвей неожиданно вскинул голову:

— Братуха! Ты знаешь, на что меня толкаешь? Если люди узнают, что я с ментом порожняк гоняю, то меня просто заточкой проткнут! На каком основании я должен чернуху гнать? По жизни я чистый и с легавыми не контачил.

Матвей прикурил, и Захар заметил, что руки его при этом мелко подрагивают.

— Об этом никто не узнает.

— Даже если и не узнают, как я людям в глаза смотреть стану?

— А если я тебя об этом очень попрошу? Матвей задумался.

Он переламывал себя нынешнего, уже сформировавшегося, со своим стойкими убеждениями. Подобные усилия даются нелегко.

— Ладно, но ты должен выполнить мое условие, — посмотрел он на бывшего друга. Захар увидел, что его глаза, прежде глубинно-синего цвета, заметно выцвели в тюремных стенах.

— Все, что в моей власти, — пообещал Захар, — если ты не попросишь сорвать с неба звезду или переплыть океан.

— Все гораздо проще. Скоро меня переведут в колонию, мне бы хотелось персидского кота.

С животными как-то веселее тянуть срок.

Теперь перед ним сидел прежний друг — тонкий, ранимый, готовый пригреть каждую божью тварь. Трудно поверить, что это именно тот самый наркоман, в которого он когда-то целился из снайперской винтовки.

— Уж в этом я тебе не откажу, — улыбнулся Захар. — Помню, ты всегда животных любил, вокруг тебя вечно стая собак бегала.

— Теперь я собак ненавижу, — зло процедил сквозь зубы Матвей. — Слишком громко лают. Насмотрелся я на них на зоне… Вот кошки, да! Кошек люблю.

 — Голос его чуть потеплел. — На баб они похожи. Ее гладишь, а она хвост поднимает. У меня ведь был перс, да один чертила его лопатой зарубил. Пришлось убить его, за это еще пятерик добавили.

Говорил он без эмоций, как о чем-то самом обыкновенном. Все выстрадано и перетоптано. Не душа, а буераки.

Требовалось сказать что-то ободряющее, но не получалось, и Захар лишь не без труда выдавил сочувствующую улыбку.

— Тебе кошку или кота?

Матвей задумался надолго: похоже, что вопрос имел для него принципиальное значение.

— Лучше кошку, — наконец произнес он, — пускай плодятся.

У тебя есть еще ко мне что-нибудь?

Разговор начинал его тяготить, трудно было поверить, но он рвался в тесноту камеры.

— Нет… Я тебе буду писать. Матвей поморщился:

— Только не часто, я не очень люблю отвечать на письма.

— Я тебя понял, ты всегда был дипломатом.

Передние двери «уазика» распахнулись почти одновременно. Двое омоновцев устроились на переднем сиденье, третий уверенно потеснил Матвея, лишь последний, с короткой стрижкой, терпеливо дожидался, пока Захар покинет салон.