Слово авторитета

Галстук на себя вешай!

— Я не знаю, кто тебя там посылал, но за такой гнилой заход и они ответят!

— Ты что, пиджачком прикинулся, — зашипел Глобус, — не понимаешь, что ли, против каких людей хвост поднял? Колись, пока белые тапочки не пришлось примерять.

— Я уже сказал тебе, — жестко окрысился Тихоня.

— Ну смотри, — с показным безразличием проговорил Глобус, — мое дело предупредить. Дальше ведь еще хуже будет. Ты думаешь, они от тебя отступятся?

Ничего подобного. Сначала придавят тебя так, что ты выше полов ничего не увидишь. А когда в обиженных походишь, то по новой возьмутся.

— Послушай, ты, — стиснул зубы Тихоня, — у меня большое терпение, но и оно закончится. Если вякнешь еще раз, я тебя проткну вот этой пикой, — в руке Тихони показалась заточка — огрызок тюремной ложки, искусно подправленной о каменные полы камеры.

Глобус сфокусировал взгляд на самом конце заточки, забравшей весь свет тюремной камеры, а потом проговорил, не разжимая зубов:

— Вот ты и зарылся… Ох, не завидую тебе! Вижу, что базар не получится. — Он неожиданно поднялся и забарабанил обеими руками в дверь:

— Начальник, открывай, на волю хочу!

Дверь распахнулась чересчур быстро, как будто вертухай все это время протоптался у порога.

— Выводи, что-то здесь душновато, на свежий воздух хочу!

Таракан был в сговоре с Глобусом, что читалось по его напряженному лицу. На губах надзирателя застыл немой вопрос. Казалось, он готов был сорваться с его губ, когда он посмотрел на Тихоню, застывшего на самом краю шконки, но, догадавшись, что демонам заточения негоже опускаться до общения с обыкновенными смертными, перевел взгляд на рассерженного Глобуса и нарочито зло проговорил:

— А по парку тебя не прогулять?

— Начальник, что-то в животе замутило, в санчасть нужно! Если не отведешь, завтра в холодную относить придется.

Простоватое лицо надзирателя приобрело некоторую задумчивость — свою роль вертухай решил отыграть до конца.

— Ладно, пойдем. А то еще и в самом деле загнешься. А мне потом морока!

Сказано это было таким тоном, за которым пряталось — и черти могут быть снисходительны к своим жертвам.

— Ой, спасибо, начальник, если бы не ты, так концы бы отдал, — жалостливо запел Глобус.

— Руки за спину, лицом к стене, — строгий казенный голос, ничего не выражающий, кроме служебного рвения.

Дверь закрылась, и Тихоня ощутил себя в камере словно в склепе.

Полнейшее одиночество.

Камера лишена окон, и только под самым потолком небольшое вентиляционное окошечко с встроенной решеткой.

Тихоня потрогал пальцем заточку и в который раз убедился, что она остра. Достаточно всего лишь небольшого нажима, чтобы пропороть руку насквозь, а что говорить о брюхе, в котором нет ничего, кроме спрессованного ливера.