Таня Гроттер и проклятие некромага

Играющий комментатор нежно косился на пылесос, заправленный под завязку волосом домовых. Пылесос подскакивал. В глубине бака происходило таинственное бурление. «И ядреная же штука эти волосы!» – восклицал Ягун.

Рядом с пылесосом Ягуна пылесос Ваньки выглядел немощным калекой. «Не мучайте меня! Мне пора в музей на покой!» – говорил его обмотанный изолентой шланг. На бортах ехидно плясали пятна ржавчины. Контрабас же Тани, хотя был древнее пылесоса по меньшей мере на четыреста лет, выглядел еще очень даже ничего. Бодрый и свежий зрелый муж рядом с дряхлым старичком.

– Вот оно превосходство мудрого искусства над сиюминутной, быстро стареющей техникой! – с пафосом произнес перстень Феофила Гроттера и замолчал. Его лимит слов на сегодня был исчерпан еще с утра.

Таня смотрела на развалины сторожки и вспоминала историю с золотой пиявкой.

– Тогда мне казалось, что если не раздавлю ее, то все, конец… А значит, если я умру на минуту раньше всех – какая разница? – произнесла она.

Ванька ничего не сказал и лишь ободряюще улыбнулся. Таня часто думала, что лучшее, что есть у Ваньки, – его улыбка.

Если бы можно было взять ее, свернуть, как платок, и повсюду носить с собой.

– Ты чеширский кот! – сказала ему Таня нежно.

– Ты чудо!.. – одними губами произнес Ванька.

Телепат Ягун каким-то образом просек смысл и негодующе кашлянул.

– Кгхм! Учитывая, что меня любит не так уж много народу – ну бабуся там, потом Лоткова, – попрошу меня не дразнить чужими чувствами! А то я буду рыдать и затоплю вон того лешака!

Таня обернулась. Метрах в ста от них, между лесом и прудом, стоял большой лешак и, поскрипывая, смотрел на них. У лешака были спутанные, осенние волосы, опадавшие желтой листвой.

– Что ему здесь надо? Ты, кажется, хорошо разбираешься в лешаках? – спросил Ягун у Ваньки.

Ванька пожал плечами.

– Все что угодно. Лешаки – странный народ. Они воспринимают не наши слова, а наши мысли и побуждения. Они считают, что в жилах людей ходят древесные соки. В ком-то созидательные, в ком-то гнилостные. От этих соков и только от них зависят наши поступки.

– Не понял. Как это? – спросил Ягун.

– Примерно так: мысли текут по стволу характера и выбрасывают побеги поступков.

Светлый прозрачный сок – созидательные, гнилостный – разрушительные. Зло не столько зло, сколько отсутствие добра. Любая пустота, лишенная добра, неминуемо заполняется его противоположностью. Или немного иначе: зло – есть болезнь добра. Кажется, так. В общем, я не силен в философии лешаков. Знаю только, что соки для них важнее, чем имена людей. Только по сокам они нас и отличают. В остальном мы для них на одно лицо. Глаза, нос, черты лица – это все туманно, поскольку не являются складками коры.