Таня Гроттер и проклятие некромага

Когда же драконы хотят сказать «пока!», они стреляют на палец ниже.

– Эй, ну и где вы там? Мы уже почти прилетели! – свешиваясь с дракона, крикнул Соловей.

– У Ваньки пылесос заглох!

– Пылесос? В океане. Ванька – здесь.

Старый тренер усмехнулся. Как все игроки старой школы, к техномагии он относился с недоверием. Что это за вещи, которые разваливаются после десятка лет службы?

– Контрабас-то выдержит? Пусть пересаживается ко мне! – предложил он.

Таня не видела лица Ваньки, но почувствовала, как тот недовольно заерзал.

– Контрабас выдержит! – сказала она уверенно.

Тангро, вертевшийся рядом с Ванькой, отреагировал на приближение Искристого, как пилот истребителя на большой бомбардировщик. Беспокойный, как оса, он принялся нарезать вокруг дракона круги, норовя ужалить его пламенем в живот, в шею, в хвост.

– Слон и Моська! – сказала Таня.

– Мамонт и бешеная Моська! – поправил Ванька.

Уточнение, надо признать, небольшое, но существенное. Ваньке пришлось приложить немало усилий, прежде чем Тангро согласился оставить Искристого в покое. Соловей свистнул и, развернув дракона, умчался. Таню удивила непринужденная ловкость, с которой старый тренер – одним лишь свистом, без магии и без удил – управлял Искристым. И это при том, что сын Гоярына считался драконом непредсказуемым и излишне горячим, впрочем, как и другие сыновья своего папы.

Таня подняла смычок. Они летели почти над самой водой. Выше перегруженный контрабас подниматься не желал. Ванька, конечно, не был шкафом а-ля Гуня или подъемным краном а-ля Бульон, и все же мелким его никак не назовешь. Рост у него по нынешним временам был средневысокий – метр восемьдесят.

– Кому сто восемьдесят сантиметров любителя животных? Единственное отрицательное качество: тихо играет на барабане! – вопил иногда Ягун, когда ему в очередной раз вожжа попадала под хвост. Хотя, по большому счету, это было постоянное место ее пребывания.

Океан внизу казался ненастоящим. Таня подумала, что настоящее в отдельных случаях выглядит менее реалистично, чем ненастоящее. А раз так, то и настоящее чувство тоже должно отличаться от эталонного, экранного. От той драматической романной любви, которая заставляет нас растирать по лицу клейкую слизь из носа и ронять горькие слезы на сардельки с кетчупом.

Остров лежал посреди свинцового океана, сотворенный из пены и мглы. Его обрывистые берега выступали из воды. Волны разбивались о них, как наступающие рати. В поражениях, которые бесконечно терпел океан, было что-то философски-спокойное.

«Чего ты вздулся на мне, каменный прыщ? Ты жутко меня раздражаешь. Все равно я тебя залижу, и через сто тысяч лет тебя не будет! Главное – упорство и время. И то, и другое у меня есть», – шептал океан голосом волн.