Тридцатая застава

Все здесь делалось под его непосредственным руководством, а зачастую собственными руками. Сумеет ли сержант Егоров, которому поручили исполнять обязанности старшины, усмотреть за всем хозяйством?

И вот они сидят в ленинской комнате. Все минувшие события, горестные и радостные, помогли комсомольцам взглянуть на себя иными глазами, как бы со стороны. Хотя говорил Шумилов об известных всем фактах, сейчас они воспринимались совершенно в новом свете. Задумался Селиверстов, притих балагур Денисенко, опустил голову Великжанов…

…— Много славных подвигов по охране границы вписали в историю заставы ветераны, которые смотрят на вас со стен вашей ленинской комнаты. Я верю, что и вы оправдаете доверие народа, вручившего вам ключи от священных рубежей Родины, — закончил Шумилов в напряженной тишине.

Взоры всех невольно обратились к портрету Семенюка в траурной рамке, память о котором еще так жива.

Потом выступали комсомольцы. Говорили кратко, словно рапортовали, возвратившись из наряда. Пограничная служба научила их дорожить временем.

Кто-то внес предложение пригласить на заставу первых ее командиров, оставшихся в живых ветеранов.

— Учти, политрук, дельная мысль. И немедленно напиши брату, — шепнул Байде Шумилов.

Последним говорил Кольцов:

— Я внимательно слушал ваши выступления. Было сказано много хороших слов. А в слове заложена большая сила, как в снаряде. Но если снаряд не попадает в цель, его сила пропадает впустую. Так и слова. Если за ними не следует дело, что остается? Пустой звук! Скажу откровенно: во многом виноват и я. И как начальник ваш, и как коммунист… Иногда слышу жалобы на трудности нашей службы. Верно, она не легка. А они, — Кольцов пробежал взглядом по портретам, — разве они искали легкой жизни? Им намного труднее приходилось, и никто из них не дрогнул даже перед лицом смерти.

Комсоргом избрали Кирилла Великжанова. Сибиряк с первых дней завоевал симпатии пограничников. И не только искусной игрой на баяне. Вдумчивый, неторопливый. он всегда находил нужные ответы на всевозможные вопросы товарищей.

— Почему не выступил? — окликнул его Байда, о чем-то беседовавший с комиссаром.

— А что говорить? Правильно сказал старший лейтенант: если за словами не видно дел, они остаются пустым звуком.

— Не торопи его, политрук, дай парню осмотреться, — посоветовал Шумилов. — А теперь веди, показывай, как живешь вне служебных дел, — неожиданно огорошил Антона комиссар.

Байда растерялся. В самом деле, как устроена его личная жизнь? Заходил он в свою квартиру, как транзитный пассажир заходит в зал ожидания, чтобы подремать, отдохнуть до прихода поезда. Как же вести туда начальство? Но Шумилов уже направился к его комнате, — должно быть, он заходил к прежнему политруку.

— Странно.