Чудо-пилюли

– А вам знакомы чудо-средства «Биэль»? – выкрикнула барышня с диктофоном.

– Это намек на то, что я немолода и некрасива? – нахмурилась я.

– То есть вы сами ничем таким не пользовались? – не отставала нахальная журналистка.

– Ну вы же видите, все мои годы у меня на лице написаны, – притворно вздохнула я.

Дохлые зверушки на длинных палках весело затряслись, круг подступающих ко мне журналистов начал сужаться. Я, не глядя, нащупала позади себя ступеньку и поднялась на нее. До двери всего пара метров, если какая-нибудь добрая душа ее приоткроет для меня…

Есть! Скрипнули петли, и послышался в высшей степени озабоченный голос:

– Елена Владимировна, вас очень срочно к телефону! Сверху звонят!

– Прошу прощения! – Я шустрым зайкой прыгнула в распахнутую дверь, оставив за ней взволнованных журналистов, и первым делом поблагодарила подругу: – Машуль, спасибо, ты спасла меня!

– Заодно и интриги добавила, – прокомментировал довольный Плевакин и потер ладони. – Теперь всем очень интересно, на каком таком верху интересуются нашим процессом? Насколько высоко?

– Вы бы отодвинулись, Анатолий Эммануилович, пока интересующиеся дверь не выломали, – заботливо посоветовала Машка и увлекла меня из холла в коридор.

– Опять в суде бардак будет, – пожаловалась я ей на ходу.

– Зато Плевакин доволен – такой пиар! Может, премию тебе даст.

– Потом догонит и еще раз даст, – проворчала я.

– Побольше оптимизма!

Машка довела меня до моего кабинета, сдала с рук на руки Диме и удалилась. Наверняка тоже заглянет на процесс в качестве зрителя, она любит слезовыжимательные сериалы.

«Мы начинаем КВН!» – крутилось у меня в голове.

Зал полон. Половина публики – представители СМИ. Ох, будет весело…

А выступления потерпевших действительно похожи на сериал из тех, что любит Машка. Только тут в каждой серии – своя душераздирающая история.

– Метельская Ольга Павловна.

– Я за нее, – бурчит толстушка средних лет и, повернувшись не к судье, а в конец зала, делает кому-то знак. – Давай быстрей!

Жадно щелкающие камеры поворачиваются к проходу, по которому смущенный паренек катит кресло на колесах. В инвалидной коляске сидит бабушка с реденькими волосиками, сквозь которые просвечивает розовая кожа головы, и запавшей челюстью. Она принаряжена: на ней цветастое шелковое платье, вот только оно размеров на пять больше, чем нужно, от чего кажется, будто хрупкую старушку упаковали в диванный чехол.

Публика рокочет, всем интересно, что происходит. Дождавшись, пока кресло с бабушкой причалит к первому ряду, Метельская отворачивается от зала, чтобы объяснить мне:

– Мама моя. Это она пострадавшая.