Эпидемия

Когда референт закончил, генерал обернулся и сказал:

— Тебе не кажется, что сегодня — не наш день? Просто — не наш день?

Референт был вынужден согласиться. Он кивнул.

— Это, наверное, не так страшно, — продолжал Карлов, — если день не задался. Подумаешь, что в этом такого? Не задался, ну и ладно. Проблема заключается в другом.

— В чем? — спросил референт.

— В том, что если сегодня — не наш день, то завтрашнего — не будет. Вот оно в чем дело…

Кашинцев остановил машину и повернулся к девушке.

— Я должен позвонить, — сказал он.

— Кому? — спросила Алена.

— Не знаю. Точнее, знаю, но я никогда его раньше не видел. Так сказал Валерий Алексеевич.

— Кто это — Валерий Алексеевич?

— Тот человек, который вас спас.

— Мне кажется, после того, что он сделал — можно.

— Ну, так звоните — только побыстрее! — Алена перевела взгляд на Гарина.

Тот застонал и открыл глаза.

— Да, Андрей! — Алена просунула руку ему под голову и приподняла, чтобы он мог ее видеть.

Она пыталась заглянуть Гарину в лицо, но у нее никак не получалось поймать его уплывающий взгляд. Гарин с трудом поднимал веки, и его расширенные зрачки начинали описывать странную кривую, а девушка, как ни старалась, не могла ее остановить.

— Андрей! — не выдержала и закричала она.

— Кажется, я того… — выговорил он через силу. — Все… Поясница… Так больно…

Алена перегнулась через сиденье и вцепилась в свитер Кашинцева.

— Вези его в больницу! Слышишь! Вези немедленно! Он… — она замолчала, словно с разбегу уткнулась в бетонную стену. — Он умирает, — понизив голос, сказала она.

— Как ты объяснишь огнестрельное ранение? Врачи сразу сообщат в милицию, и тогда…

— Да мне плевать! — закричала Алена. — Ты что, не понимаешь, что мы его убиваем? Посмотри! — она подняла руку, испачканную кровью, и показала Кашинцеву. — Сиденье уже все мокрое!

Кашинцев пожал плечами.

— Как скажешь. Если ты считаешь, что надо…

— Не надо, — прохрипел Гарин.

Он уже балансировал на опасной грани между явью и забытьём. Это было очень соблазнительно — закрыть глаза и потерять сознание.

Тогда станет легче. Проще. Он не будет ничего видеть и слышать, и эта пронзительная боль, грызущая поясницу изнутри (кто-то холодный и рассудительный, засевший в голове, бесстрастно говорил: «Скорее всего, задета почка», и Гарин, улыбаясь, согласно кивал: «Думаю, это правильный диагноз, коллега») на время отступит. Отпустит его.

Но вместе с тем — он понимал, что терять сознание нельзя. Хотя бы ради того, чтобы объяснить этим двум потерянным и перепуганным детям…

— Не надо… — прохрипел Гарин. — Сначала — позвони…

Последнее относилось к Кашинцеву.