Государь (СИ)

С торговых людей мзду дерет нещадно, жалование помещикам и служилым дворянам задерживает, посадским людишкам непосильное тягло назначает, суд творит неправедно и не по Судебнику…

Поперхнувшись на первой трети грамотки, думной служитель преданно уставился на лениво махнувшего ладонью царя — что насмешливо поглядел на насупившегося князя Мстиславского. Нахмурившегося как раз потому, что проворовавшийся наместник был поставлен на Ярославль именно его трудами и заботами.

— Что, бояре, поверим наветчикам на бедного Хованского? Или, может, кто из вас желает прокатиться до него и на месте устроить спрос клеветникам-челобитчикам?.. Али здесь сразу на поруки взять?

Боярская Дума выжидательно молчала, не желая подставляться под царский гнев и насмешки из-за очередного нарушившего крестное целование гедиминовича — зато кое-кто не отказал себе в удовольствии бросить злорадный взгляд на Мстиславского, не доглядевшего за своим назначенцем.

— Ну а ты, Иване, не желаешь заступиться за жадного дурня?

Князь тоже не хотел. Посему, еще немножко поразвлекавшись за счет подданных, синеглазый мужчина огласил с высоты трона свое решение:

— Послать в Ярославль сыскных дознавателей и дьяков приказа Большой казны. Коли написанное в челобитной подтвердится, то Андрейку Хованского заковать в кандалы, и в Москву на правеж. А коли невиновен, тогда всех доносчиков на рудник!

Колокола на звоницах вновь подали голоса, и Великий князь, поймав взгляд главного думца Бельского, коротко ему кивнул.

Отстучав положенное число, дальний родственник царя громко, но в то же время важно огласил формулу завершения:

— Великий государь решил, и Дума Боярская о том приговорила!!!

Резко встав и подхватив любимый посох, Иоанн Васильевич покинул палаты, оставляя за спиной разом заговоривших меж собой бояр и окольничих. Чем дальше он шел по переходам, тем больше сгибались его плечи под невидимой, но ой как хорошо ощущаемой тяжестью. Любой государь должен быть аки лев рыкающий, на страх врагам и спокойствие подданным! А что у сорокалетнего льва душа за сыновей болит так, что кусок хлеба в горло не лезет — кто это видит, кто знает? Никто. И потому гнулись его плечи под невидимой ношей, а ноги словно сами собой несли уставшего властителя к белокаменным стенам Успенского собора — своды которого обещали пусть и недолгий, но покой его измученному разуму. И он бы наверняка дошел… Если бы на крыльцо собора навстречу ему не вылетел младшенький сынок Федор, мимоходом сбивший с ног грузного дворянина-богомольца — да так, что тот отлетел на добрую сажень и грянулся оземь всем телом! Проскользнув живой молнией мимо родителя и прочих богомольцев, царевич всего за пару вздохов скрылся из вида в Теремном дворце.