Коренной перелом

Но, чувствую, что, скорее всего, еще до конца месяца нас бросят в бой, и вот тогда мы наконец узнаем – чего на самом деле стоит вся наша подготовка.

На то, чтобы доехать из Бельгии до этого захолустного русского городка, в котором, как сказали мне знающие люди, живут практически одни только евреи, нашему эшелону потребовалось почти пять суток. Причем сутки с небольшим мы ехали почти не останавливаясь на железнодорожных станциях по Бельгии, Германии и западной части Польши, а потом еще четверо суток добирались от Кракова до этого самого города Berditschew. В такой дыре, кроме евреев, наверное, не живут даже кошки.

Чем ближе мы подъезжали к фронту, тем, несмотря на весь немецкий орднунг, железные дороги работали все хуже и хуже. Повсюду нам попадались следы бомбежек и диверсий, кое-как засыпанные бомбовые воронки на станциях, разрушенные и обгоревшие здания, сброшенные под откос разбитые паровозы и вагоны. А самое печальное, расположенные совсем неподалеку от полотна ровные и аккуратные ряды свежеоструганных березовых крестов, под которыми, похоже, покоились те, кому повезло меньше, чем нам. Большинство капитальных, построенных до войны мостов были разрушены, и эшелон пересекал реки по деревянным, кое-как сколоченным временным переправам, медленно и печально, стараясь не расшатать хлипкую конструкцию.

Кроме того, повсюду попадались и другие приметы германской «цивилизованности». На железнодорожных станциях, полустанках и даже на обычном железнодорожном разъезде можно было увидеть повешенных людей. Часто их вешали просто на придорожных столбах и деревьях. Порой это были старики, чаще женщины и почти дети, и редко мужчины. Часть повешенных была частично или полностью обнажена, у всех у них на груди висели аккуратные таблички с готической надписью «PARTISAN». Такие таблички были даже у совсем юных девушек или у детей, которым на вид не было и десяти лет.

В ответ на эти зверства вся эта земля сочилась ненавистью к немцам и всем, кого она считала их пособниками. Ненависть могла грянуть из придорожных кустов винтовочным выстрелом по раскрытым в такую жару дверям вагона. Ненависть могла принять облик мины, заложенной под железнодорожное полотно, или куска тола с детонатором, обсыпанного угольной пылью и подброшенного в паровозный тендер. Ненависть оказывалась установленной на обочине осколочной миной направленного действия, способной сдуть в небытие сразу целый взвод и изрядно проредить следующий. Ненависть могла обернуть ядом в пище или воде.