Лёд и пламя

Наверняка это сдетонировала граната финнов.

Ворвавшись в комнату, я, благодаря свету, падающему через открытую дверь, смог увидеть лежащие вповалку на полу шесть тел. Некоторые из этих тел подавали признаки жизни. Пришлось сделать четыре контрольных выстрела, чтобы всё успокоилось. Двое не нуждались в этих выстрелах милосердия. У одного была полностью оторвана голова, у второго не было руки и половины черепа. Скорее всего, они были так изуродованы взрывом собственной гранаты. Видно было, что в этой комнате собрались опытные вояки. Они мгновенно проснулись от шума в предбаннике, молниеносно сориентировались и схватились за оружие.

Если бы я хоть на секунду замешкался, граната, взорвавшаяся в руке у одного из финнов, кромсала бы в соседней комнате наши тела. Но военное счастье сегодня оказалось на моей стороне.

После проверки всей комнаты, я вышел в светлое помещение. Там уже, входящий в мою группу третий красноармеец, сняв шинель и гимнастерку с раненого, собирался его перебинтовывать. Я подошёл и довольно грубо отстранил его. Он собирался перевязывать бинтом плечо вместе с торчавшими из раны остатками исподнего белья.

Остатки этой окровавленной ткани представляли довольно неприятное зрелище. И, естественно, ему не хотелось к ним прикасаться. Но я, помня медицинские сведения, полученные мной в Эскадроне, знал, что нельзя посторонние, недезинфицированные предметы оставлять в ране на несколько часов. Это грозит гангреной и, в конечном итоге, полным выпадением этого бойца из борьбы.

Схватив стоящую невдалеке, почти полную бутылку с финской водкой, я половину её вылил на плечо раненого красноармейца.

Такого, разразившегося вслед моим действиям мата, я не слышал никогда за свои две жизни. Тот отборный, трёхэтажный мат, специалистом которого, по всеобщему мнению, был наш Бульба с этим и рядом не стоял. Здесь было всё гораздо круче и с большим надрывом. Я даже на секунду замешкался, вслушиваясь в эти словосочетания. Но потом всё-таки сосредоточился и пальцами, полностью очистил рану от посторонних предметов. Потом, уже не обращая никакого внимания на дикий матершинный перебор, вылил оставшуюся водку на продолжающую кровоточить рану. После этого, хлопнул по плечу рядом стоящего, самопровозглашённого санитара и сказал:

— Ладно, Коль, давай, теперь можешь забинтовывать царапину этому матюгальнику. На поле боя я бы этого орла послал в психическую атаку – он одними только словами вогнал бы противника в дикую прострацию. Финны неделю бы думали, причём здесь мама и архитектура Хельсинки, с приплетёнными к ним и ко всему прочему Маннергеймом и его егерями.