Невеста по приказу, или Когда свекровь ведьма

Признаться… я была в ужасе от такого посланника.

«Дядюшка» преобразился на глазах. Глупая похвала, кажется, угодила прямо в цель. Еще бы, я была единственной, с кем можно было настолько откровенничать. Он прищурился, сделал знакомый жест, будто надевает на нос невидимый лорнет:

— А кто такого в чем-то заподозъит? К тому же, эти ужимки очень нгавятся коолю. Оигиналам всегда позвоено бойше, чем пъочим. А я очень нуждался в кооевском гаспоожении и особых миостях. — Он махнул перед лицом ладонью, будто снимал маску. — Без помощи короля все это оказалось бы недостижимо.

Я отводила глаза, чтобы явно не смотреть на чернильницу. Пыталась приблизиться на расстояние вытянутой руки и попробовать выхватить флакон. Глупо, но лучше, чем ничего.

— А теперь? Станете сами собой? Теперь маскарад уже не нужен?

Трастамара молчал. Пристально смотрел на меня. Вдруг кинулся вперед с проворством змеи и крепко ухватил меня за руку. Вывернул, причиняя боль. С сожалением покачал головой:

— Вся в мать… Даже не представляешь, насколько это предсказуемо! Если бы только можно было направить вашу упертость в нужное русло!

Он разжал хватку и оттолкнул меня так, что я отшатнулась к двери.

— Не приближайся. Или твоя служанка умрет немедленно.

Он снова принялся за чернильницу, но крышка все не поддавалась. Трастамара потерял терпение, достал из-за пояса кинжал и скреб острием. Наконец, раздался сухой щелчок, и я поняла, что это конец.

Мерзавец замер, с благоговением глядя на чернильницу. На его лице выступили крупные капли пота. Он медлил. Неважно, предвкушал или сомневался — дело сделано, и я уже не могла ничего исправить.

Висела удушающая тишина. Спертый воздух будто давил на плечи. Пламя догорающей свечи в фонаре бесновалось и чадило. И мне казалось, что он запрет меня в этой тюрьме навсегда… Эта зловонная духота и эти четыре стены…

Трастамара сосредоточенно держал флакон перед собой. Откинул крышку большим пальцем. Замер. И я замерла в мучительном ожидании. Но ничего не происходило. Мгновения превратились в тягучую немую вечность. Но, вдруг, у самого горлышка мелькнула знакомая золотистая искра. Еще одна. Еще одна. И из чернильницы заструился искристый дымок, образуя облако.

Я чувствовала отчаяние. И огромную вину. Я не смогла это предотвратить. Я обесценила мамину жертву. Я никчемная. Я все испортила. Сквозь золотистую дымку я видела торжествующее лицо Трастамары. Он блаженно прикрыл глаза, и дымка начала таять, растворяться. Наверное, сила уже перетекла в него… А я почувствовала чудовищную слабость, будто из тела вынули все кости. Перед глазами замелькали «мушки». У меня больше не было сил даже держаться на ногах. Я прислонилась к стене и съехала вниз.