Обратная сила. Том 2. 1965–1982

Александр Иванович сделал несколько глубоких вдохов и вдруг подумал: «Кто я такой? Я перестал быть Михаилом Штейнбергом, но так и не стал Александром Орловым. У меня есть дочь и внук, но я не могу быть для них ни отцом, ни дедом. У меня есть профессия, в которой я живу честно и добросовестно, вкладывая все имеющиеся способности, но не отдавая ей душу, потому что эта профессия – не моя. Я должен был стать врачом. Я хотел стать врачом. Я мечтал стать врачом. Это было моим призванием. Но я испугался трудностей. Я не хотел проверок и подозрений. Я боялся, что меня посадят, как сажали сотни и тысячи других.

И еще я боялся стать жертвой антисемитизма. Откуда у людей эта ненависть к евреям? Я хороший муж и вроде бы неплохой отец, но Орловым я так и не стал, сознательно обрывая все корни, связывающие меня с чужим прошлым. Люсенька никогда не могла понять, почему я не интересуюсь историей предков Орлова, а разве я мог ей объяснить, как мне больно и страшно даже говорить об этом? У меня есть тайна от жены и сына, а это автоматически означает, что я не имею права считать себя хорошим мужем и хорошим отцом. Искренности нет, полной открытости и доверия. Да, я ни разу не изменил Люсеньке за все годы нашего брака, но разве этого достаточно, чтобы именовать себя «хорошим мужем»? Я лгал ей. Лгал все эти годы. Значит, и как Орлов я тоже не состоялся. От еврейства отказался, русским не стал. Так что же я такое? Кто я?»

За спиной скрипнула дверь, он обернулся и увидел жену.

– Алла с Андреем останутся здесь, – сказала Людмила Анатольевна, – так что если ты устал, мы можем уезжать, ждать никого не нужно.

– А ты? – спросил Орлов.

 – Готова ехать? Или хочешь еще повеселиться? Вы там так хорошо танцуете, жалко разбивать компанию.

– Да ну, Санечка, все уже такие пьяные, что никакого удовольствия… Пойдем в дом, попрощаемся и будем собираться.

Макс Рустамов горячо убеждал их остаться до утра, обещая шашлыки на настоящем мангале и какие-то «сказочные баклажаны», которые ему прислали из Баку и которые он сам замариновал, но поздно, и они еще не успели пропитаться и дойти до кондиции, а к полудню станут «в самый раз». Но Александру Ивановичу казалось почему-то, что причина, по которой хозяин дачи хотел бы их задержать, кроется в чем-то другом.

Однако Орлов был так ошеломлен внезапно накрывшей его мыслью, что не мог сосредоточиться и хотел только одного: скорее сесть в машину и уехать, оказаться дома, раздеться, лечь в постель и закрыть глаза.

Физиономия государственных преступлений нередко весьма изменчива. То, что вчера считалось государственным преступлением, сегодня или завтра становится высокочтимым подвигом гражданской доблести.