Обрученные луной

На коврике!

Голос опять предательски дрогнул, и Кайса, не переставая плести сложную косу, погладила Лестану по голове.

— На коврике — это не дело, — подтвердила она. — Удобно, конечно, если кто-то войдет — обязательно споткнется, но так вы и правда ни до чего не договоритесь. А ты ему скажи, пусть на кровати спит!

Лестана почувствовала, что щеки заливает краска, и покосилась вбок, но подругу, конечно, не увидела. Да и в купальне по-прежнему ничего не было слышно.

— Что Кайса?! — возмутилась та. — Он тебе кто, муж или коврик? Если так уж стесняешься, пусть в волчьем облике спит.

Хотя лично я бы не советовала! Знаешь, как от меха жарко? Если рядом ляжет, никакого одеяла не надо. Зимой хорошо, а вот летом неудобно. Или он храпит?

— Нет… — выдавила Лестана, не зная, сгореть от стыда или рассмеяться. — Он тихо спит!

— Ну, тогда точно можно в постели, — рассудила Кайса, втыкая шпильку, оказавшуюся последней. — А если начнет во сне лапами дергать…

Обе двери открылись одновременно. Хольм вышел из купальни, одетый, но с влажными волосами, в точности, как вчера.

И так же, как вчера, именно в этот момент в спальню вошла матушка, только следом за ней вплыла та, кого Лестана меньше всего хотела бы здесь увидеть. Остановившись на шаг позади замершей матушки, Мирана выгнула изящно очерченную, искусно подведенную бровь и окинула Хольма медленным взглядом с головы до ног. А Лестана впервые в жизни очень зло удивилась, зачем жрицы красятся, если служение Луне требует от них целомудрия или хотя бы очень скромного поведения?

У Мираны же не только глаза подведены, но и губы накрашены, а на лице тончайший слой пудры! Как-то раньше Лестана этого не замечала, или ей было все равно, что тетушка в юности считалась одной из самых красивых женщин Арзина, да и сейчас изумительно хороша.

И духи у нее сладкие, тяжелые…

Волк чихнул. А потом еще раз и еще. Звонко прочихался под скрестившимися на нем взглядами, вежливо прикрывая рот рукой, а потом буркнул:

— Прошу прощения, светлейшие.

И выскользнул в гостиную, ухитрившись не коснуться никого из женщин, так неудобно стоящих у него на пути.

Из гостиной немедленно снова послышалось чихание, которое затихло уже в коридоре.

На щеках матушки появились некрасивые розовые пятна, заметные даже через пудру, а Мирана, обернувшись, проводила Волка долгим взглядом и снова повернулась к Лестане, спросив у нее мягким участливым тоном:

— Как ты, девочка моя?

— Благодарю, тетушка, мне уже лучше, — ответила Лестана, от души жалея, что вот именно сейчас не накрашена и не одета.