Связной

Пули не свистят, снаряды не рвутся, так чего же гонять солдатиков по плацу!

Первейшее дело на селе, конечно же, баня! Обязательно жаркая, чтобы кожу обдирало, да с березовым веником. Особенно хороша задалась банька у бабы Дуни, так что, ублажая солдатиков, она топила ее с утра и до вечера.

Было уже далеко за полночь, когда из натопленной бани вышли трое красноармейцев. Вечерний воздух посвежел, однако бойцы этого не ощущали. Старший из них, сорокалетний сержант Степан Абросимов, вытащил расшитый бисером кисет и предложил бойцам самосад:

— Угощайтесь! Ядреный.

Сделаешь затяжку, так до кишок пробирает. То, что надо!

Дружно угостились, закрутили цигарки и сладко пыхнули на полную серебристую луну, окутав ее, будто бы в облака, упругим дымом. Помолчали с минуту, оценивая крепость табака, а потом сержант, пихнув локотком приятеля, поинтересовался:

— Ефим, у тебя заладилось с Анастасией?

Двадцатипятилетний красноармеец, припомнив похождения прошедшей ночи, широко заулыбался:

— А то как же! Полный порядок…

— Как тебе удалось? Девка-то видная! Мы к ней едва ли не всей ротой подкатывали, а она всем от ворот поворот показывала! И вдруг тебя выбрала.

Пойми меня правильно, Ефим, я против тебя ничего не имею. Парень ты геройский, этого у тебя не отнимешь, но хочу тебе сказать откровенно, в нашей роте и попригожее тебя найдутся.

— Это кто же? Уж не ты ли? — усмехнулся Ефим.

— А хоть бы и я! — задорно отозвался Абросимов. — Так как тебе удалось уговорить ее?

— А никакого секрета тут нет, — пожал плечами Ефим, сделавшись вдруг сразу серьезным. — Устала баба от одиночества. Сказала, что я на ее жениха чем-то похож. Его, бедолагу, под Киевом в первые дни войны убило.

 — Немного помолчали, думая каждый о своем. Ефим вдруг повеселел, видно вспомнив жаркие объятия Елизаветы. — Я и не делал ничего такого, чтобы ей понравиться… На крыльцо вышел, чтобы покурить, а она мне говорит: а может, ты лучше ко мне на печку пойдешь, дескать, замерз, наверное? Так чего же мне отказываться, братцы?"

"— И то верно… Нет в этом греха, если одинокую бабу приголубил, — сказал тридцатипятилетний широкогрудый старшина. Молчаливый и незаметный в быту, он выглядел на поле боя если уж не богом войны, так одним из его сподручных.

Редкий сплав скромности и отваги.

— Это так, — согласился Степан.

— Кажись, самолет пролетел, — сказал старшина, задрав голову вверх.

— С чего ты взял? — засомневался Ефим. — Тихо, как у нас в деревне.

— Планер это, — запротестовал старшина, — летают как летучие мыши. На них диверсантов сбрасывают.

— Успокойся, старшина, — настаивал на своем Ефим. — Откуда здесь диверсантам взяться? Сам пойми, где мы, а где линия фронта!

— Вот как раз в такие места их и сбрасывают.