Пограничье

   Последний представитель своего рода, но все еще хозяин Призрачного замка посмотрел на своего юного товарища по несчастью и проворчал:

   — Возможно, вам повезет больше, что же касается меня… Пожалуй, пора признать, что моя точка сместилась…

   — Точка? — Эро вдруг не на шутку перепугался, подумав, что граф просто бредит, что он ничего не успеет ему рассказать, а главное, по закону подлости, забудет объяснить, что только что произошло. И чем умирающий так щедро поделился, а то, что он именно поделился, Пауль не сомневался — сила бурлила в крови. Незнакомая, сладкая, пьянящая сила.

   — Это ерунда, — граф приподнялся на локтях, но почти сразу отказался от идеи сесть и, слепо глядя в темный потолок, пояснил. — Все ерунда, мой друг… Темные, Светлые… главное, что живые… Вы не думайте, я пока не умираю. Он не позволит мне сейчас умереть. И не брежу. Наверное, сейчас я мыслю как никогда четко… Полагаю, вам известно, что мне не удалось выполнить вашу просьбу. Ваша подопечная сбежала, оставив меня с носом.

   — Жена, — прошептал Павлик. Вдруг со страшной силой захотелось поделиться с кем-то этой новостью. — Теперь уже жена, не подопечная.

   — Поздравляю… — граф закашлялся. — Надеюсь, девочка в безопасности… У нее удивительная способность попадать в неприятные ситуации, вы заметили?

   Эро нервно улыбнулся, не вполне уверенный в том, что готов сейчас обсуждать с умирающим графом особенности Сонькиного характера… Он вообще ее не готов ни с кем обсуждать… Ни с кем и никогда. Незнакомая прежде змея ревности шевельнулась в груди, и Пауль с раздражением подумал о том, что последние несколько месяцев Сонья жила здесь, в этом замке, и человек, лежащий на нарах в окровавленной рубахе, наверное, даже знает ее лучше, чем он сам. И это… бесило.

   Граф понимающе хмыкнул.

   — Вижу, вам не хочется говорить о шоне…

   — Мне, если честно, вообще не хочется сейчас говорить, — злясь на собственное раздражение, ответил сыщик. — Мне все больше хочется послушать.

   И посмотрел на графа нетерпеливо, проклиная того за медлительность и дурацкую манеру вести разговор.

   — Самым удивительным во всем этом деле, — после непродолжительного молчания вдруг проговорил Альберт Бего, — было то, что я на самом деле не ожидал… Видите ли, мой отец, мой дед… Черт, да кажется, даже дед деда моего деда выросли под этой крышей, опекаемые членами семьи Пяткиных… И вот теперь… Он же не просто прислуга. Он же был мне самым близким… самым…

   Граф вдруг сухо сглотнул и отвернул внезапно побледневшее лицо к стене, а Павлик деликатно отвел взгляд, тактично не замечая слез и вздрогнувшей в порыве сдержать всхлип груди. Что ж, предательство все переживают по-разному. И слезы — не самый плохой вариант.