Пограничье

   — Хочешь теплого молока?

   — Хочу тебя, — грубовато ответил он и, не позволяя мне слова сказать или вырваться, поцеловал. — Так хочу тебя, наваждение ты мое рыжее!..

   — И ты. Мое, — шепчу прямо в жадный рот. Действительно жадный. Требовательный. И сладкий до головокружения.

   Все происходит совсем не так, как тогда, в Пашкиной комнате в эфоратской казарме. Острее, стремительнее. Мы, как безумные, напрочь забыли о нежности, обнажая сам остов разрушительных чувств.

   — Хочу, так хочу тебя, прямо сейчас, — шепчет он, сжигая меня своей страстью.

   — И я… тебя, — соглашаюсь в ответ, срываясь на хриплые стоны.

   Павлик закрывает мне рот то поцелуем, то жаркой ладонью и любит меня так, словно завтра случится конец света, словно он уже никогда больше не сможет поцеловать меня. Ни одного раза.

   Я чувствую, как из уголка левого глаза срывается обжигающая слеза и летит, разрезая кожу солью, прямо к уху. Павлик замирает, глядя на меня недоверчиво и испуганно, и больным голосом хрипит:

   — Сонюш?.. — неуверенный, растерянный, несчастный. — Ты… не хочешь?

   Прижимаюсь к нему, содрогаясь всем телом, осыпая поцелуями все, до чего могу дотянуться, судорожно шарю по спине, впиваюсь зубами в крепкое плечо, очевидно оставляя следы на загорелой коже.

   — Глу-упый, — всхлипываю, не в силах справиться с собственными эмоциями, помноженными его трогательной заботой до почти невыносимого состояния. И Павлик, кажется, начинает меня понимать. И то, почему я не могу подобрать нужные слова, и то, отчего срываюсь на пугающую даже меня дрожь. Видит, что мне жизненно необходимо обнимать его сейчас. Чувствовать каждым сантиметром кожи его тело. Его. Единственного. Прямо сейчас и навсегда.

   — Рыжая моя, — шепчет Павлик, сцеловывая улыбающимся ртом мои слезы. — Ну, не плачь… Иди ко мне…

   — Не смей больше умирать! — прорыдала я, прижимаясь лицом к любимой шее и несмело дотрагиваясь пальцами до шрама.

   — Не буду, — он до безобразия доволен и, кажется, почти мурлычет от счастья из-за моей истерики. — Любить тебя буду. Прямо сейчас и до конца своей жизни.

   — Поль, я… — пытаюсь сообщить ему об удивительном открытии, обо всех тех чувствах, которые на меня вдруг обрушились, но он перебивает, мягко целуя в губы.

   — Я все понимаю, — скользит открытым ртом по подбородку, по шее вниз, не забывая обласкать своим вниманием ямочку в основании шеи, а я откидываю голову послушно, подставляясь под его поцелуи. Хочу сказать, что ничего-то он не понимает, а потом тону уже привычно в его страсти, благодарно отвечая взаимностью на каждое его движение.

   А потом мы лежим расслабленные и счастливые какое-то время, и шепчем друг другу нежные словечки, а я рассказываю о том, что происходит в Волчьей долине и вообще обо всем.