Сердце Проклятого

 — Принесите царю иудейскому мой торжественный праздничный наряд!

Слуги бросились прочь, а тетрарх снова приблизил свое лицо к лицу пленника и произнес свистящим шепотом:

— Видишь, как я забочусь о тебе, брат! Никто не сможет сказать, что ты ушел из моего дома в рванине, не получив достойного облачения на Пейсах. Жаль, что нам так и не придется поговорить. Мне всегда было интересно узнать, действительно ли ты так наивен, как хочешь казаться. Или в твоих словах и действиях есть смысл, который мне не дано уловить? Как далеко простирается твоя вера в предназначение, брат мой? Как далеко ты зайдешь, чтобы доказать свою избранность? Ведь нигде не сказано, что машиаха нельзя убить! Готов ли ты, Иешуа, умереть в подтверждение своих слов? Ведь нет обратной дороги с креста даже для царя иудейского…

— Что скажешь, тетрарх? — спросил Каиафа и, несмотря на то, что он старался не показать чувств, голос первосвященника дрожал от торжества.

 — Виновен ли этот человек?

Антипа взглянул на него мертвыми глазами.

— Виновен ли мой брат? Да ты с ума сошел, первосвященник! Конечно же — нет! Он — Царь Иудейский! Он главенствует над всеми четверовластниками, он соберет страну под длань свою! В чем он провинился в Галилее? Разве только тем, что не пришел ко мне и не сказал, что он плоть от плоти и кровь от крови Давидовой… Не мне он соперник, Каиафа… Он — царь надо мной! Как я могу судить царя? Скажи Пилату — он соперник одному Цезарю! Пусть Цезарь Тиберий признает его или судит, если на то его воля! Только Рим решит судьбу Царя Иудеи, а не братья его!

Улыбка сошла с лица первосвященника.

Тетрарх продолжал игру, начатую прокуратором, давал волю своей неприязни к семье Ханнана, ко всем жрецам Храма, ко всему саддукейскому сословию. Он играл с Иешуа, как кот играет с пойманной мышью, не забывая бить когтистой лапой и самого Каиафу! Да будь он проклят!

Первосвященник снова натянул на лицо улыбку, хоть далось это ему нелегко.

— Передам прокуратору слово в слово, тетрарх. Я думаю, он будет рад вашему единомыслию.

Слуги внесли одежду — великолепную белую мантию с окантовкой, настоящую царскую одежду, и расшитый цветной ниткой широкий кушак.

— Оденьте его! — приказал Антипа тоном, не терпящим возражений.

Во дворце хорошо знали, как опасен тетрарх в таком настроении, и указание выполнили незамедлительно. Когда слуги сорвали с арестованного разорванный и грязный после ночной возни кетонет, книжники, ворча недовольно, отвернулись.

В этот момент оба — и Ирод Антипа, и Каиафа, смотрели на унижение га-Ноцри с одинаково довольным выражением лица. Иешуа не сопротивлялся, давая слугам делать дело, и вскоре уже стоял перед тетрархом в новом облачении.

— А тебе идет, — сообщил Антипа, оглядывая свою жертву с головы до ног.