Сердце Проклятого

 — У нас тут больные! Это же интенсивная терапия! Вы что? Хотите, чтобы кто-то умер!

— Шпокойно! — прошепелявил Кац на иврите и вытер рукавом разбитое лицо. — Никто никому вреда не причинит. Нам нужен Валентин Шагровшкий…

И добавил по-русски, кривясь от боли:

— О, шерт! Какая шволочь придумала эти подуфки бешопашношти!

— Пристегиваться надо было, господин Кац, — сказал Стеценко на том же языке. — Бросьте пистолетом размахивать, я знаю, кто вы…

— Проклятая популярношть! — прошипел профессор в сердцах, но пистолет опустил. — И кто фы, юнофа?

— Это мое отделение, — ответил Стеценко.

 — Я здесь врач. Скажите госпоже бин Тарик, что моих сестричек можно выпустить из бельевой. Они меня слушаются, орать не будут. Зря вы санитара так приложили, профессор…

— Не шря… — огрызнулся Кац, опускаясь на пластиковый стул. — Шифой он, тфой шанитар. Я ему нифего не фломал! Вы фто? Наф шдали?

— Вроде как, — сказал Роман. — Я был уверен, что вы приедете. И еще один человек, которого пока здесь нет, но, будьте уверены, он скоро здесь появится.

— Где Валентин? — спросила Арин жестким, злым голосом. — Он здесь?

— Вторая палата, — Стеценко пожал плечами.

 — Взрослые люди, а ведете себя, как дети! Он едва глаза открыл! Под наркотиками вторые сутки! Вы что? Его забрать собрались? Что это за методы, господин Кац? Что это за «спокойно — это налет»? В коридоре охрана, на выходе охрана, на окнах решетки! Тут даже дымовой трубы нет!

Девушка, не слушая, рванулась к дверям, на которые он указывал, и через секунду уже была внутри палаты Шагровского.

— Ты, наферное, умный парень, — сказал Кац и, покривившись, осторожно потрогал ободранный нос, — и умееж жделать выфоды.

Не дошивет мой племянник до утра в тфоей палате! Профто не дошивет! Понял?

— Да глупости вы говорите, — возмутился Роман, — госпиталь под усиленной охраной!

— Тебя как жовут, боец? — спросил профессор, глядя на Стеценко с сожалением.

— А я — Руфим, — представился Кац, и помахал перед собственным носом пистолетом, держа его так, чтобы Стеценко мог получше рассмотреть оружие. — Охрана, гофоришь? Это не охрана, это, прошти, детшкий шад — штаны на лямках! Я тут как окажался? Ни одного выштрела, один раз по шее дал вашему Годзилле.

Из дверей палаты Шагровского появилась Арин. Вид у нее был растерянный, но счастливый.

— Он живой, — сказала она дрожащим голосом. — Валентин живой, Рувим…

Она обняла профессора, уткнулась лицом в его окровавленную рубашку и заплакала.

Происходящее столь мало напоминало налет, что забытый у стенки молодой врач скорой помощи начал в недоумении опускать руки.

— Ну, ну… — произнес Рувим неуверенно. — Плакать-то зашем? Я же говорил тебе, фто он не мог погибнуть. Идти он шможет?

Арин затрясла головой.

— Нет.