Сердце Проклятого

Того, кто придумал слово, можно убить, но что делать с теми, кто услышал его и передал другим? Что делать с ними? Что делать, когда семя уже упало в землю? Когда ростки уже взошли?

Пилат вдруг понял, что именно арамейский — родной для Крисиппа язык, а еще через мгновение ему пришло в голову, что скриба похож не только на грека.

— Не га-Ноцри жив, прокуратор. Ты прав: человек, которому копье пробило сердце, умирает. Но когда он возвращается в мыслях тех, кто любил его, кто слышал его… Когда его слово передается из уст в уста, люди верят, что он вернулся из мира мертвых.

Те, кого любят, игемон, не уходят, пока о них помнит хоть один человек. А те мертвые, о ком помнят тысячи, живее многих живых. Га-Ноцри надеялся, что народ восстанет против твоей жестокости, что сам Всевышний поможет ему прогнать римлян из Иудеи, но был и второй план. План безумный, глупый — умереть и самому стать Богом. И этот план удался. Он обманул и тебя, и смерть, Пилат. При жизни многие не хотели слушать его, гнали, ведь нет пророка в своем отечестве, но когда он вернулся живым с креста, его слова обрели другой вес. Людям не нужна правда, прокуратор! Им не нужны все эти исписанные пергаменты, — он взял несколько свитков и отбросил их в сторону. — Им нужна вера и чудо! И если чуда нет, его надо придумать… Что есть слово, прокуратор? Просто звуки, вылетающие из нашего горла! Для того, чтобы слово стало Словом, нужна вера. И Иешуа ее создал… Правда, плата была дорогой.

— Ты не грек, — сказал Пилат на арамейском. — Ты иудей.

— Да, — подтвердил скриба. — Я иудей. Ты убил моего друга, Пилат.

Ты убил Царя Иудейского, а я убью тебя… Его кровь должна быть отмщена, римлянин.

Зрачки прокуратора расширились, шея побагровела, но внешне он остался спокоен. Дернулась вислая щека, разъехались в ухмылке бледные губы, выбритый подбородок выдвинулся вперед, придавая лицу надменное, презрительное выражение.

— Так ты, иудей, серьезно считаешь, что он был машиахом? — выплюнул Пилат навстречу встающему из-за стола Иегуде.

— Ты сказал, — серьезно ответил тот и достал из рукава острую, как игла, сику.

— Двадцать два пятьдесят один, — сказал Христо.

Татуированный ничего не ответил. Он ел яблоко. Красивое краснобокое яблоко, причем не магазинное глянцевое, а фермерское, с аппетитно траченым бочком. Предварительно он снял с плода кожуру складным швейцарским ножом из серой матовой стали, и теперь нарезал яблочко дольками и аппетитно хрустел, ритмично шевеля мощными челюстями. Морда у него была спокойная, будто предстоящая им рискованная операция его не только не пугала, но и вовсе не касалась.