Сердце Проклятого

Якуб поймал террориста в визир прицела и всадил ему пулю ровно по центру груди — такой выстрел был на 99 % смертелен, даже если на террористе надет жилет. Трудно жить с легкими, продырявленными собственными костями. Человек упал навзничь, его АК отлетел в сторону. Якуб перенес прицел на минивэн, шедший первым, и всадил в него четыре пули. Щелкнул боек — магазин опустел. На перезарядку винтовки ушло несколько мгновений, но за это время микроавтобусы исчезли из сектора поражения.

Справа рявкнул «галил» Зайда. Совсем рядом загрохотали выстрелы из автоматического оружия. Якуб бросился к отцу — тот оставался в неподвижности на краю крыши. С соседнего здания палили наугад. Ствол, торчащий над парапетом, просто поворачивался из стороны в сторону, стрелка не было видно. Зайд выстрелил еще раз и автомат умолк.

Старый бедуин повернулся к сыну.

Щека его была оцарапана или пулей, или каменной крошкой, выбитой из парапета. Рана кровила и Зайд нехорошо скалился. Якуб в страхе приобнял отца, оглядывая его одежду — не зацепило ли еще где-нибудь? Но бедуин был цел, зато очень зол. Значительно злее, чем полчаса назад. За всю свою жизнь Якуб не видел Зайда в ярости и, глядя на гнев, который клубился на дне отцовских черных глаз, вдруг понял, что не знал о родителе многого.

И предпочел бы не знать.

— Вниз, — просипел старый бедуин. Его шатало, правая часть лица дергалась, превращаясь в маску. — Он уходит!

— Они уехали, отец! Мы их не догоним! Мы сделали, что могли!

— Все, что могли? — выдохнул ему в лицо Зайд. — Ты еще не знаешь, на что мы способны… Вниз, Якуб! Снайпер не должен уйти! Я в первый раз в жизни промазал!

Желудок был пуст вот уже который день, но Иегуду снова вырвало желчью. Это было мучительно, казалось, он извергает наружу не несколько ложек желто-зеленой жидкости, а собственные внутренности. Он даже не стал вставать после рвоты, так и остался сидеть, держась двумя руками за фальшборт.

Это трудно было назвать качкой. Корабль швыряло, словно перышко на ветру. Дождя не было, но шквальный ветер срывал верхушки с волн и воздух был насыщен влагой так, что при каждом вдохе в горле клокотало.

Шторм начался, едва корабль покинул Хорошие Гавани. В принципе, кормчего можно было понять. Хорошие Гавани к зимовке приспособлены не были, до Финика на Крите можно было дойти за считанные дни и уже там зазимовать, если погода станет уж совсем плоха. И когда, наконец-то, дунуло с юга, кормчий решился…

Ласея осталась по правому борту — судно, подгоняемое попутным ветром, обошло обширную каменную отмель и вырвалось из-под прикрытия берега на морской простор.