Сердце Проклятого

Ветер, кажется, усиливается, а я слышал, ты не умеешь плавать?

— Будь ты проклят! Будьте вы оба прокляты: ты и твой дрессированный иудей! — выплюнул ему в лицо кормчий. — Ты только что выбросил за борт нашу надежду на спасение!

— Ты наша надежда на спасение! — проревел в ответ Юлий и рывком поднял шкипера с мокрых досок палубы. — И если ты сейчас не начнешь нас спасать, клянусь Юпитером, я зарублю тебя, сын обезьяны!

— Тогда прикажи всем выбросить за борт остаток груза, — хитрая физиономия шкипера исказилась от злости и презрения к грубой силе, но проверять, исполнит ли центурион свою угрозу, он не стал. — Нам нужно еще уменьшить осадку… И мне плевать, что у них нет сил! Хотите выжить — делайте, что я сказал! Пусть твои легионеры поработают плетками!

— Этого не надо, — вмешался Шаул. — Плетки ни к чему. Следи за этим прохвостом, центурион, а остальное предоставь мне — люди сделают все, что смогут, обещаю…

— Ну, так делай! — рявкнул Юлий. — Сделай все, чтобы мы спаслись, иудей! Потому, что перед тем, как утонуть, я отправлю в гости к Плутону тебя и всех остальных арестованных!

— Хорошо, — в голосе га-Тарси не было ни страха, ни сомнения. Он казался спокоен, так спокоен, будто находился не на борту гибнущего корабля перед лицом своего тюремщика и возможного палача, а на твердой земле в кругу друзей. — Ты делай свою работу, центурион. Я сделаю свою…

Поднять на ноги людей, полночи таскавших в кромешной тьме огромные глиняные сосуды, полные зерна, было тяжело, но авторитет Шаула оказался сильнее истощения. Он был немногословен, но сумел донести главное — другого пути выжить нет.

В трюме все еще были хлеба, во время бури пассажиры и команда ели мало, не потому, что были не голодны, а потому, что не могли — качка выворачивала желудки наизнанку. Га-Тарси пошел по палубе, разламывая намокшие ковриги и раздавая их людям. Он просил их о помощи и обещал спасение от стихии, преломляя с ними хлеб, и вскоре за борт полетел еще один долиум. Потом еще один, и еще один…

Люди падали, оскальзываясь на мокрых досках, шатались от усталости, но те, кто мог подняться и продолжать работать, поднялся и продолжал. Глиняных бочек в просторном трюме оставалось много, но каждый выброшенный с корабля сосуд означал еще один шанс на жизнь, и это га-Тарси сумел объяснить всем, кто еще мог стоять на ногах.

Иегуда катал бочки вместе со всеми, хотя боль рвала каждую клетку его далеко не молодого тела. Рядом с ним подставлял свое плечо под мокрые глиняные бока долиумов и Шаул га-Тарси — он не делал для себя исключения.

Заскрипели вороты, канаты натянулись, заставив судно на миг замереть, но остаткам команды удалось поднять только два якоря из четырех. Левый носовой и правый кормовой засели намертво.