Слева молот, справа серп

Оставив читающего Андрея в купе, отправился к Юле. Пока девушка сбивчиво благодарила за коробку конфет и букетик полевых цветов, Рома освобождал ее от форменной одежды. Его давней мечтой был половой акт с женщиной-милиционером, но с дамами при звании Хузин связываться боялся. Кричала Юля громко и безудержно. Иногда перемежала стоны «еще» грубыми словечками. В тот самый момент, когда Рома сбрасывал вторую порцию глюкозы, по вагону поплыли звуки аккордеона. Проверив, закрыта ли дверь, Хузин выговорил, тяжело дыша:

– Впервые в жизни в честь моего оргазма звучит столь торжественная музыка.

– Не бойся. Этот гармонист на недомогание утром сослался. А как все уехали, тут же пить начал. Он все равно ничего не соображает.

– Я даже знаю, кто это.

Тем временем Симодин перешел к пению:

Нежно поцеловав Юлю, Рома вышел в коридор, вытаскивая из заднего кармана джинсов конверт с ангелочком…

Зайдя в купе, Антонина Ульяновна Жмакина с расслабляющим вздохом опустилась на полку и обратилась к своей соседке по купе:

– Встречают превосходно, Светочка. Чувствуется – хозяйство на подъеме.

– И не говори, Тонь. Умеючи подготовились. И наелись, и насмеялись вдоволь, – рука Светланы потянулась к столику. – Тонь, а тебе тут конвертик. И никак с любовным посланием. Глянь, амурчик какой.

Женщина с хохотом протянула конверт Жмакиной.

– Никак Симодин, идиот, глупость какую накропал, – с усмешкой произнесла Антонина Ульяновна, вскрывая прямоугольник.

По мере прочтения эпистолы лицо женщины становилось все пасмурнее. Дочитав до конца, Жмакина резко привстала и вышла из купе. Через минуту она энергично вышагивала по коридору в сторону тамбура. Следом за ней семенил Гвидо Шнапсте.

– Вы что себе позволяете, а?! – потрясая листиком перед лицом Гвидо, шипела Жмакина. – Вы что о себе возомнили, романтик хренов?

– Я ничего себе не позволяю. И ничего о себе не возомнил, – лепетал, заикаясь, испуганный Шнапсте.

– Мне, замужней женщине, члену партии, присылать такую пошлость?!

– Я вам ничего не присылал, товарищ Жмакина. И не думал даже ничего присылать.

– И писали эту гадость тоже не вы? – Жмакина вложила листик в руку Гвидо. – Читайте-читайте. Может, вспомните, как в алкогольном угаре писали вот это!

Гвидо прильнул к бумаге.

Покусывая губы, Шнапсте отер выступившие на лбу капельки пота. Глаза его бегали, руки дрожали. После небольшой паузы он еле слышно вымолвил:

– Это же маньяк какой-то писал, товарищ Жмакина.

– И похоже, что этот маньяк стоит передо мной. Маньяков годами ловят, а здесь вот сам сдался, можно сказать.

– Здесь все не мое… Почерк не мой. Писать я так никогда не умел. Какие струи, какие тараны?..

Антонина Ульяновна и подумать не могла, что в ее душе проснется жалость к этому человеку.