Девочка-лед

Телефон в порыве ярости тут же летит в стену. С грохотом разбивается и перестает жужжать.

Я знаю, что это Он. Ищет меня. Ведь я не вернулась…

— Все, свали. Ноги держи ей, — бросает Ника зло, решительно двигаясь в нашу сторону.

Я дергаю руками, поднятыми над головой. Привязала стерва…

— Сядь на ноги ей, чтоб не дрыгалась, — недовольно требует Грановская.

Сивова поступает так, как сказали, а я даже думать боюсь о том, что они собираются сделать.

— Можно ей морду разбить, а? — интересуется Марина, глядя на брюнетку. — Прям бесит меня, уродина.

— Я же сказала: нет, — спокойно отвечает Вероника.

 — Не сегодня.

Мы с ней смотрим друг другу в глаза.

— Пока ты получишь от меня предупреждение, — она прищуривается. А дальше делает то, отчего у меня мороз по коже.

Тонкая ткань платья трещит от ножа, которым Грановская очень умело орудует. И в этот самый момент страдает не только платье, страдает моя душа. Потому что это — чужая вещь. Вещь, которая принадлежит Элеоноре Андреевне. Это ее память. Память о погибшей дочери…

— Золушкой себя возомнила? — усмехается Ника и резким движением рвет платье до середины бедра.

 — Твоя участь — обноски. Запомни это! И чтобы ты не забывала, кто ты есть, я кое-что оставлю тебе. Метку на будущее. Своего рода клеймо.

В полутьме туалета поблескивает острие ее ножа, поднятого вверх. Я качаю головой, мычу что-то нечленораздельное и предпринимаю очередную попытку освободить от захвата ноги. Но, увы, и она заканчивается провалом, ведь Сивова весит, по меньшей мере, около ста килограммов.

Идеальные губы Вероники Грановской расходятся в улыбке. Злой и, как никогда, жестокой. Я сейчас отлично понимаю: она действительно не шутит.

И то, зачем пришла сюда, сделает однозначно.

— Проверим твою устойчивость к боли, Лисицына? Все, что с нами случается, делает нас сильнее, — чуть склонив голову, издевательски произносит она.

— Щас, у меня тут ремень. Ноги подвяжу, а то дергается, — влезает со своим комментарием Сивова.

Ника подкатывает глаза. Брызгает на нож спрей. Похожий на антисептик.

— Быстрее давай. Время…

И вот ее глаза лихорадочно блестят. Дурное предчувствие накрывает тревожной волной.

Я думала, что разбивающиеся о тело шарики с пейнтбольной краской — это больно.

Я считала, что удары ремнем — еще больнее, но нет… Адову боль настоящую муку я ощутила именно сегодня. Это отвратительное чувство расползающейся кожи я не забуду никогда.

— Ммм, — кричу. Начинаю хрипеть. В ужасе смотрю на нее. Не веря, что этот кошмар происходит наяву.

— Орешь как резаная, — недовольно комментирует мою реакцию Ника.

Сивова находит ее реплику очень смешной.

Это просто ад… Пекло. Преисподняя. Я едва сознание не теряю в какой-то момент.