Девочка-лед

В то время как Ника старательно выводит что-то ножом на моей коже, я пытаюсь не умереть от болевого шока. Хочется выть, но доставлять такое удовольствие своим мучителям, я не собираюсь… Сжимаю зубы до скрежета. Еще немного и, кажется, они сотрутся в порошок.

Напрягаю тело. Зажмуриваюсь до пляшущих перед глазами белых точек, сглатываю рыдания, но все равно помимо воли нет-нет, да и скулю. Непроизвольно. Потому что вытерпеть это издевательство молча — непосильная задача.

— Он сделал больно мне, а я — тебе. ТЫ! ТЫ ВИНОВАТА! Ты влезла. НЕНАВИЖУ! — приговаривает она, видимо, не совсем контролируя свою речь.

 — Хочу, чтобы он видел это. Каждый раз, когда захочет дотронуться до тебя.

А все, чего хочу я — чтобы эта пытка, наконец, кончилась…

— Зараза к заразе не липнет, — фыркает Сивова, нервно посмеиваясь.

— Ну так… кровь остановить. Я ж не прям, что чудовище, — пожимает плечами Вероника, равнодушно любуясь своим творением.

— Трусы хоть не намочила? — презрительно интересуется Сивова.

Ника усмехается и распыляет на полыхающую огнем кожу спрей. Меня ломает. Трясет. Так щиплет, мамочки.

Как же больно… как же горит пострадавшая на бедре кожа.

— Заткнись! По хребту настучать? А? — вопит громче меня Марина.

— Да брось, она итак вела себя тихо.

— Плачешь все-таки, — довольно констатирует Грановская, замечая в моих глазах слезы. Сдержать которые я, увы, не смогла. — Но держалась прям молодцом! Давай отрепья снимем, чтоб эпичнее смотрелось.

Я дергаюсь, не желая, чтобы она снова ко мне прикасалась. Ника хохочет и начинает рвать платье. Ей это приносит какое-то странное, извращенное удовольствие.

— Ник, надо ноги делать, — обеспокоенно прерывает ее нездоровое веселье Сивова.

— Да, валим. Иди проверь форточку, а я пару слов скажу нашей золушке.

Марина кивает. Отпускает мои затекшие ноги.

— Фонарь забери, у меня телефон есть, — Вероника встает и подсвечивает им мою ногу. Довольно улыбается. — Недурно вышло. Думаю, Рома заценит.

Что там — я даже смотреть не хочу. Неприятная пульсация и жжение — свидетельство того, что постаралась она на славу.

— Я надеюсь, ты меня поняла, — чеканит гневно, когда мы остаемся наедине.

Господи, сколько же в ней ненависти.

Сколько злобы…

— Не вздумай даже пытаться свой рот открывать насчет нашей… «аудиенции». Это бессмысленно. Марина вернулась в зал, весь вечер она с друзьями и никуда не отходила. Они подтвердят, будь уверена. Что касается меня — я в аэропорту с предками. Чистое алиби. Так что… увы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Уходи… просто уходи.

Она убирает ножик в карман, включает кран и моет руки.

— Сказки придумали для таких, как ты.