Девочка-лед

За что мне все эти круги ада?

Так больно, что кажется, умру… Моему телу сегодня итак досталось, а теперь еще и это.

Терплю, стиснув челюсти. Проклинаю мать. Впервые в жизни проклинаю, люто ненавидя. И смиренно жду. Жду, когда все это закончится.

К слову, Валера расходится ни на шутку. Лупит так, что я, в итоге, охрипшая, падаю на пол.

Мать, в какую-то минуту встрепенувшись, оттаскивает ирода, в глазах которого читается нездоровое удовлетворение.

Не знаю, сколько вот так лежу… Кожа пылает огнем, щеку нещадно печет, но я не плачу. Не позволяю.

Пялюсь в одну точку до тех пор, пока в коридоре не становится тихо.

Хочу закрыть глаза и больше никогда не открывать их. Не чувствовать запах дешевого алкоголя и гадкого, удушливого табака. Не видеть этот омерзительный притон. Пьяную, еле ворочающую языком мать и тот хаос, в который она превратила нашу жизнь.

Какое-то время спустя эта самая женщина, именуемая моей матерью, шаркает резиновыми тапками по старому, облезшему линолеуму. Она молча проходит в кухню, но спешит не ко мне, а к бутылке «Беленькой». Сначала, судя по всему, пьет сама. А потом…

Я слышу характерный звук льющейся жидкости.

И вижу стакан, который она ставит на пол прямо передо мной.

— Ты это… Подумай, Ляль, над своим поведением, — добивает меня будто пулей из пистолета.

Удаляющиеся шаги. Щелкает заедающим выключателем. Гаснет свет. Не только в этой комнате. Но и у меня внутри. Впервые за много лет я сомневаюсь в своих силах и думаю о том, что ничего у меня не получится…

С размаху бью ладонью по стакану. Он валится, расплескивая по полу водку. В нос ударяет характерный запах спирта. Им пропитана эта затхлая квартира.

Им отравлена моя мать. Им изуродована моя жизнь…

— Ляяяль, — тоненький голосок вырывает меня из плена темных мыслей.

Ульяна подбегает ко мне. Начинает горько, но почти бесшумно плакать. Этому она давно научилась. Мать не терпит истерик и показательных концертов.

Девчушка тянет меня за руку, заставляя встать. Неимоверно тяжело сейчас оторвать свое ноющее тело от холодного пола.

Вцепившись в ладонь, Уля тащит меня в нашу с ней комнату. Запирает на щеколду дверь и укладывает в кровать. Набрасывает на нас теплое одеяло. Прижимается к моей груди и вздыхает… Так тяжко, что сердце рвется на куски.

— Тебе больно, Ляль? — касается маленькой ладошкой рассеченной щеки, и я невольно вздрагиваю.

Разве сравнится эта физическая боль с той, которую я испытываю внутри? Искалечено не мое тело. Искалечена моя душа…

— Нет, — я морщусь, но не двигаюсь.

— Тебя долго не было, Ляль, — чертит пальчиком линию на коже. — Я забоялась!

— Прости меня, милая, прости, — крепко обнимаю сестренку, утыкаюсь носом в ее волосы и, наконец, даю волю слезам.