Гридень 6. Собиратель земель

Делаю укол рапирой и она насквозь пронзает шею Ростислава, а потом бью князя саблей в голову. В иной раз такой удар раскроил бы череп, но не сейчас, сил у меня не хватает даже на адреналине, хотя струйка крови со лба противника потекла.

Приходит откат, и я падаю на сырую землю.

Дождь почувствовал я только сейчас, когда капли забарабанили по металлу доспеха, а лицо, обращенное к небу, моментально очистилось от пота.

«Вот и умылся», — подумал я, не шевелясь.

Время стало тягучим. Я, как тот Болконский в «Войне и мире», лежал раненный, а, скорее, больной и уставший, и смотрел. Герой Толстого, что? Дуб рассматривал? А я смотрел на черную тучу. Выбора просто не было, перед глазами туча, а отвернуть глаза уже не в силах.

Может, это и не туча вовсе, а капли дождя на моих глазах не вода? Что, если это душа моя? Она уже почернела, так как, где бы я не появился, там всегда смерть. А капли, что нескончаемым потоком заливали мое тело, проникая через броню, — это слезы. Душа плачет, а источаемой влагой хочет достучаться до меня, дать понять, что грешен, что не прав.

Я ведь убил не только Юрия Долгорукого, Андрея Боголюбского, вот сейчас и Ростислава Юрьевича. Много, очень много смертей принесло мое появление. А чего я больше принес, блага или зла?

Так, если я грешен и не прав, то почему Господь меня спасает? Господь же отводит от меня прямую опасность. Тот шаг, в сторону во время поединка, будто и не я сделал, а меч князя ударил именно в то место, где я и стоял мгновением раньше. Что это, если не Божий промысел? Или все же я слишком религиозен стал? Так, время такое, здесь любой атеист проверит в Бога, ибо без веры зачахнуть можно.

Ливень усиливался и уже было невозможно открыть глаза, полные влаги, то ли слез, то ли воды. Мне бы и вовсе отвернуться, но… Нет сил и нет мотивации. Я победил, я живой, может, даже с приставкой «полу», но точно не умер. А вот Ростислав… Он лежит рядом со мной, и я не слышу ни его дыхания, ни каких иных звуков, свидетельствующих об активности тела.

— Князь, ты живой? — спросил я, с трудом шевеля губами.

А в ответ тишина. Он не пережил нашего боя…

И тут меня осенило… Князь подставился, откровенно показал свою шею и голову для удара. И неправильно было бы шутить над мотивами, которые двигали Ростислава к, по сути, завуалированному самоубийству. Ну, типа «что за жизнь с подрезанным „хозяйством“? Лучше и не жить без ласки женской».

Ростислав первоначально так задумал, использовал меня! Вот, сука! Он хотел свести счеты с жизнью, но, известно, как церковь и общественность относятся к суициду. Священники таких слабаков даже не отпевают, а родственники, порой, и не поминают. Вот для того, чтобы снять с себя грех, он и устроил фарс.

Ну, так вышел бы не в доспехах братского производства, а в ветхой и ржавой кольчуге.