Мафия

— Что, газет не читаете? — усмехнулся я, занимая левый ряд, чтобы иметь возможность гнать с предельно допустимой скоростью.

— В тех газетах, которые я читаю, о вас, товарищ Измайлов, никогда не писали, — серьезно сказала женщина.

Настало время удивляться мне. На мой вопросительный взгляд она сказала:

— Конечно, вы меня не помните.

— Извините, действительно что-то не припоминаю…

— Гринберг, — подсказала клиентка. — Фаина Моисеевна.

Что-то шевельнулось в моей памяти.

— Восемьдесят четвертый год, — продолжала пассажирка, апрель. Помните? Я пришла в прокуратуру города, потому что в ОВИРе не могла добиться ни «да», ни «нет».

— Ну, конечно! — наконец-то вспомнил я растерянную, заплаканную женщину, которая много лет добивалась выезда в Израиль.

— Ну, слава Богу! — обрадовалась Гринберг. — Между прочим, вы единственный человек в больших кабинетах, который говорил со мной по-человечески. На нас все тогда смотрели как на изменников Родины, чуть ли не предателей.

— Увы, было, — подтвердил я. — К счастью, нынче отношение к эмигрантам меняется…

— Все меняется! — темпераментно проговорила Фаина Моисеевна. — Перестройка, гласность! Эти слова на Западе говорят по-русски…

— Извините, Захар Петрович, но вы должны молиться на Горбачева! Впрочем — мы тоже. Когда я уезжала, мы прощались с сестрой так, как будто хоронили друг друга. Вы не поверите…

— Почему же, поверю.

Кто бы мог подумать, что буквально через несколько лет мир перевернется! Сам факт, что я свободно приехала в Союз, обняла сестру, — это уже можно спокойно сойти с ума. А что показывают по телевизору? Глазам своим не веришь! Скажу между нами: если бы тогда, в восемьдесят четвертом, была такая обстановка, я бы еще хорошенько подумала, уезжать или нет. Не считайте, что я делаю комплимент, я говорю чистую правду.

— Да, перемены есть, — отозвался я.

— Пусть их будет побольше, — пожелала Гринберг.

— Не жалеете, что уехали? — спросил я.

— Тоскую, конечно. Родина есть родина, — с неожиданной грустью произнесла Фаина Моисеевна. — Но там я нашла свое личное счастье.

— В каком городе живете?

— В Палермо? — удивился я, усомнившись на миг в своих географических познаниях.

— Да, — спохватилась Гринберг, — я вам забыла сказать что в Израиль так и не доехала. Вы, конечно, знаете, что, прежде чем добраться до страны постоянного проживания, эмигранты некоторое время сидели в Италии, под Римом? Это те, кто хотел в Америку, Канаду или еще куда. По правде говоря, я тоже ехала в Штаты. Там у меня родной дядя, совершенно одинокий. И вот, представьте себе, когда я торчала в Италии, ждала бумаги из Америки, в меня влюбился мой теперешний муж. А ведь я не молоденькая девушка.

Гринберг было лет тридцать. Самый расцвет для женщины, и бог ее красотой не обидел.