Мафия

— И увез на Сицилию, — продолжала она. — Как вам это нравится?

— Очень даже нравится, — не мог не улыбнуться я ее манере разговаривать.

— Он во мне души не чает. Все уверяют, что мы прекрасная пара…

— Дай Бог, чтоб это было всегда, — пожелал я Фаине Моисеевне.

— Спасибо на добром слове, — расчувствовалась она.

Вдали уже показались портовые краны.

— Между прочим, я перед самым отъездом из Союза чуть к вам не зашла второй раз, — сказала Гринберг.

— Понимаете, у меня уже была виза и я боялась, что могут отобрать. А жить в отказниках — врагам своим не пожелаю!

— Извините, не понял…

Фаина Моисеевна, видимо, колебалась: открыться или нет. И наконец со вздохом произнесла:

— Меня обобрали. Буквально за три дня до выезда.

— Как? — насторожился я. — Кто?

— Работник милиции. Нагрянул поздно вечером, как снег на голову. В форме, с погонами. Предъявил красную книжечку. И знаете, что сказал? Будто бы я кое-что из дорогих вещей, имевшихся в доме, купила у воров… Нет, вы можете себе представить, чтобы мне сказать такое?!

— Ну и что дальше? — нетерпеливо спросил я.

— Я, конечно, страшно разволновалась, — продолжила пассажирка. — Зачем мне покупать у воров, когда мой первый муж, да будет ему земля пухом, оставил мне такие антикварные штуки, которые не стыдно держать в доме самого Ротшильда!.. Я о себе всегда думала, что умная женщина. Боже, как я ошибалась! Словно последняя дура, выложила перед этим милиционером все свои драгоценности. Стала объяснять, откуда что взялось. Колье и диадему носила еще прабабушка мужа. Врать не буду, но фамилию Гринберг знали в Москве и Санкт-Петербурге. Прадед моего Абраши лечил весь высший свет. А те изумрудные подвески и браслеты с амстердамскими алмазами дед мужа купил для своей жены в самой Голландии… Но особенно я дорожила перстнем, который мне надела на руку покойница свекровь, царство ей небесное… — Фаина Моисеевна тяжело вздохнула. — Но Бог с ним, что это стоит сумасшедших денег! Вы бы знали, как поступил со мной этот бандит!

— Какой бандит? — не понял я.

— Тот милиционер затолкал меня, простите, в туалет, забрал самое ценное и был таков! А что сказал при этом — страшно вспомнить!

— Что именно? — уточнил я.

— Смотри, говорит, жидовка, заявишь — не видать тебе Израиля как своих ушей!

— Фамилию милиционера помните?

— От страха я даже забыла в то время, как звать меня саму…

— Честное слово, не разбираюсь, — призналась Гринберг. — Не то две звездочки, не то три. А может, и четыре…

— Но ведь он показывал вам удостоверение?

— С таким же успехом мог показать не мне, а стене… Вы ж понимаете, в каком я была состоянии. Два часа просидела в туалете. Стучала, кричала — никто не слышал.