Мафия

— Решать в отношении Киреева — право партийных органов, — поддержал я следователя.

— Но у нас нет материалов. Ясности, так сказать…

— Значит, придется немного подождать, когда следствие внесет ясность, — спокойно произнес Чикуров.

— Насколько я понял, — несколько раздраженный ответом Игоря Андреевича, произнес секретарь, — у вас, как следователя, ее тоже нет. — Он повернулся ко мне. — Тогда возникает вопрос к вам: как можно сажать человека с партбилетом? К тому же презумпция невиновности… Что скажете, прокурор?

— Прокурор дает санкцию, если убежден в ее необходимости и когда есть для ареста все основания, — ответил я.

— Основания? — сурово вскинул брови Голованов. — Так ведь только что товарищ следователь выразился предельно откровенно: полной убежденности нет. — Он даже не посмотрел в сторону Чикурова. — Товарищи, дорогие, оглянитесь вокруг! Вся страна перестраивается, а вы словно в летаргическом сне. Сколько можно ехать в старой телеге, я имею в виду обвинительный уклон? Он и так нас довел черт-те до чего. Очнитесь, прислушайтесь к голосу партии и народа! К чему он зовет?

— Защищать закон, — сдержанно ответил я на его горячую филиппику. — И общество. Между прочим, не только от обвинительного, но и от освободительного уклона. Да-да, уважаемый Валентин Борисович, освободительного тоже. Он стал разрастаться, как бурьян. И еще неизвестно, что страшней. Впрочем, это все равно, как если бы медики спорили, что лучше: чума или холера.

— Странные речи слышу от вас, — покачал головой секретарь. — Словно вы не смотрели по телевидению первый Съезд народных депутатов и прессу не читаете…

— Читаю. Лучше, мол, освободить десять виновных, чем осудить одного невиновного…

— В отношении людей никакая арифметика не подходит, — сказал я. — Хотелось бы задать вопрос сторонникам формулы, которая, как я понял, вам так нравится. Лучше ли будет обществу, если десять избежавших наказания убийц отправят на тот свет десятки ни в чем не повинных граждан?

— Не надо, — поморщился Голованов. — Не надо стращать. Сколько лет нас стращали и под этим видом оправдывали массовые аресты и уничтожение миллионов честных людей. Время винтиков прошло. Теперь никаким абстрактным теоретизированием нельзя прикрывать осуждение хоть одного, слышите, одного-единственного безвинного. Это трагедия! В этом вы хоть солидарны со мной?

— Солидарен, — кивнул я. — Но почему именно сейчас? Всегда была трагедия!

— Но сейчас особенно. За каждую такую трагедию взашей нужно гнать следователя, прокурора, судью! — распалялся Голованов. — Судить, всенародно! Чтоб другим было неповадно. Не так ли?

— Не будем обсуждать очевидное, — сказал я. — Но хочется заметить и другое: как всегда, мы перегибаем палку.