Первый, случайный, единственный

 – Приличная девочка, сразу видно, а ты… Он шутит, Полиночка, – объяснила она таким тоном, как будто Полина была близка не к здоровому смеху, а к обмороку. – Он солидный человек, женатый…

– …в отцы мне годится, – добавила Полина. – Ладно, Платон Федотович, поехали кушать, мерси, я не против. И правда, про олонхо что-нибудь новенькое расскажете, не в Ленинку же мне за информацией тащиться.

– Вот и хорошо! – почему-то обрадовалась Антонина. – Платон, ты поговори там c Полиночкой насчет Феди…

Видимо, именно эти последние слова и объясняли ее стремление организовать совместную трапезу сына с художницей.

А Полина, по правде говоря, нисколько такому стремлению не удивилась. И, кстати, тут же представила себе внучка Феденьку так отчетливо, как будто играла с ним в одной песочнице.

Полина с самого детства знала, что почему-то вызывает у заботливых мамаш и бабушек вроде Антонины странное желание: навязать ей своих сыночков и внучков, причем непременно сопливых, вечно кем-то обиженных и беззащитных. Можно подумать, она была чемпионом мира по боксу! Правда, обижать ее и в самом деле мало кто решался с тех самых пор, как она стала появляться где бы то ни было без мамы – хоть в той же дворовой песочнице, например.

Обижать ее было себе дороже: легко можно было схлопотать лопаткой по лбу. И, видимо, это сразу чувствовали в ней мамаши, которые и советовали своим мальчикам, приводя их в садик:

– Дружи, Васенька, с Полиночкой, она тебя в обиду не даст!

Дружить со всеми этими бесталанными Васеньками Полина не собиралась, но, правда, и в обиду их все-таки не давала. Что поделаешь, если сами они какие-то рохли, не ходить же им теперь сплошь в синяках!

Почему так происходит, она не понимала, а вот мама объясняла это необъяснимое явление очень просто.

Полина еще классе в третьем сама однажды слышала, как она, смеясь, сказала папе:

– А просто они в ней чувствуют еврейскую жену, мамашки эти, вот и лезут со своими детками.

– Да откуда в ней эта еврейская жена возьмется? – удивился папа. – По маме моей только, так ведь этого, по-моему, маловато. И она ведь маленькая еще.

– У нее же весь характер в Эмилию Яковлевну, – улыбнулась мама. – И что с того, что маленькая? Ты присмотрись хорошенько, Валя! Я-то Юрия Илларионовича не знала, но по тому, что мама твоя рассказывала…

– Папа очень сильный человек был, – словно бы возразил Валентин Юрьевич.

 – Мне ли не помнить! Внешне – да, типичный субтильный интеллигент, но внутренний стержень такой был, что мама после его смерти вообще никого за мужчин не считала. Пока Юра не родился.

– Я и не говорю, что ему надо было сопли вытирать, – пожала плечами мама. – Эмилия Яковлевна не в этом смысле была еврейская жена.