Первый, случайный, единственный

Все, что, как ей казалось, привязывало его к ней, позволяло на что-то надеяться, – все это было такой же ее выдумкой, как когда-то были выдумкой прямые чувства, которые она неизвестно отчего приписала Игорю и из-за которых шепнула, прижавшись к его плечу: «Ты мой хороший…»

Даже еще большей выдумкой все это было, потому что и правда с Игорем ее связывало хоть что-то реальное.

А с Георгием ее уж точно связывали только собственные фантазии. Теперь Полина понимала это совершенно отчетливо, потому что, легко обманывая других, себя она обманывать не привыкла.

«Да разве он ко мне как-то особенно относился? – думала она, спускаясь в метро. – Ну, рассказывал, что с ним было. Так ведь как в себе такое держать, а тут я под руку подвернулась. За руку держал, в голову дышал – ну, плохо ему стало, и было из-за чего, а тут живое существо рядом, все легче… Кто бы не схватился за руку, да любой схватился бы, я и сама, может, кого угодно за руку схватила бы, если б со мной такое!»

Она видела Георгия перед собою так ясно, как будто он стоял рядом в вагоне метро и как будто слезы не застилали ей глаза. И, видя его как наяву, с беспощадной ясностью, Полина понимала: не бывает, чтобы такой вот мужчина – двухметровый, с саженными плечами, с профилем, как на римской монете, такой мужчина, на которого мгновенно западают красавицы вроде той склифовской медсестры, а другие красавицы и вовсе из окна бросаются, – вдруг стал бы испытывать что-то большее, чем обычное человеческое расположение, к такой неказистой девчонке, как она…

Полина и себя ведь ясно видела в темном стекле мчащегося под землей вагона. И ничего хорошего в своем отражении не находила.

«Знала же, все всегда я про себя знала! – с тоской размышляла она. – И с чего вдруг что-то другое выдумала? Ни рожи ни кожи, и какая разница, что там у меня внутри, кому все это интересно? Уж точно, что не мужчинам. Оно им надо? Не девочка, а огонек… Именно что огонек – прикурить и забыть».

Эти слова про огонек, услышанные сто лет назад от пьяных художников и постоянно подтверждавшиеся всей ее жизнью, всплыли в памяти очень кстати. И Георгий ведь повторил их почти слово в слово…

Она вошла в подъезд, открыла дверь квартиры, прошла на кухню и, не раздеваясь, села на табуретку.

Смешные капустные цветы стояли посередине стола в бабушкиной кобальтовой вазе.

«Ну, подарил цветы. – Полина почти вслух все это проговаривала, и тем убедительнее звучали для нее эти безжалостные слова. – Всякий приличный человек подарил бы. Да и вообще всякий подарил бы – хоть, например, Платон Федотович. Так ведь Платону Федотовичу я на шею не бросилась от такой великой радости. Я, правда, и Егору не бросилась… Но хотелось. Только этого и хотелось».