Первый, случайный, единственный

 – А мне показалось, ничего…

– Нравится мне ужасно! – засмеялась она, разглядывая разноцветные точки на мягком свитере и гладя такие же разноцветные, веселые кусочки меха, пришитые к нему. – Ты не знаешь, какой это зверь?

– Шанхайский барс, – не задумываясь, ответил он.

– Ладно-ладно! – хмыкнула Полина. – Не такая уж я Эллочка-людоедка! Спасибо, Егорушка… Ты приходи только поскорее, а?

«Трое мальчишек! – думала Полина, сидя у печки на приземистой табуретке и рассеянно глядя на фотографии над комодом. – У родителей, получается, аж четверо внуков теперь, а внучки ни одной. Это что же, мне девчонок придется рожать?»

Она застеснялась этих мыслей – так, как будто в комнате кто-то был и как будто она высказала их вслух. И как будто само собою разумелось, что все это имеет к ней отношение – какие-то несуществующие девчонки, о которых два часа назад она и думать не думала…

Полина потерлась носом о рыжий кусочек меха у себя на плече и засмеялась. Свитер был немножко ей велик, но от этого он казался еще уютнее.

«Вот интересно, если бы мне его свитер надеть, – весело подумала она. – С головой бы, наверное, утонула!»

Она сразу же так ясно представила Георгия, его необъятные плечи в медном свитере, что даже зажмурилась. Его не было всего каких-нибудь полчаса, а она уже совсем извелась. Представлялись почему-то всякие ужасы: что он заблудился в метели, или замерз, или провалился в какую-нибудь снежную яму, ну, бывают же ямы в этой вечной мерзлоте…

Как раз в ту минуту, когда она представляла себе жуткие ледяные ямы, наружная дверь наконец стукнула – открылась и закрылась. Полина обрадованно вскочила и бросилась к двери в сени, мгновенно представив, как она сейчас распахнется, и он войдет, и какой он будет морозный, снаружи холодный, а под курткой горячий.

Дверь распахнулась, Полина сделала шаг навстречу вошедшему… И сразу вскрикнула и отшатнулась, прижавшись спиной к горячему боку печки.

Она совершенно забыла о его существовании, он исчез из ее мира вместе со всем бестолковым и бессмысленным, что она в том нелепом мире делала, он остался за чертой ее нынешней жизни, в которой все было единственно, естественно, правильно и прекрасно! И теперь, когда он встал на пороге, то показался Полине страшнее призрака.

– Самая хитрая, да? – сквозь зубы процедил Платон. – Изка тоже – кого наебать хотела? Думает, если я выпивши был, то и протрезвевши не соображу!

– Платон Федотович… – в ужасе пробормотала Полина. – Вы извините, конечно, но я…

Теперь он был совершенно трезвый, но то, что с физической явственностью исходило от него, было куда страшнее пьяного куража.