Первый, случайный, единственный

Георгий на мгновение замер, снова обернулся к ней, отпустил один лацкан Платонова пальто, потом коротко выдохнул и покрутил головой, словно вынырнул из-под воды.

– Не надо больше, ну пожалуйста! – чуть не плача, попросила Полина.

Второй рукой Георгий все еще прижимал Платона к стене, и казалось, что тот насажен на его кулак, как огромное насекомое на иглу. Вид у Платона при этом был жуткий: губы разбиты, кровь течет из носу…

Ни слова не говоря, Георгий подтолкнул его к двери, ведущей на улицу. Дверь, конечно, снова заело, и, пока он дергал за ручку, пытаясь ее открыть, Платон подал голос.

– Ты меня очень рассердил… – зловеще прохрипел он. – Учти, оч-чень рассердил!..

Полина по-прежнему держала Георгия за локоть, поэтому сразу, даже через плотную куртку, почувствовала, как снова каменеет его рука.

«Господи, сейчас опять!» – подумала она.

Но, наверное, Георгий привык реагировать на подобные угрозы иначе, чем обычно реагируют участники пьяных драк, заводящиеся от таких слов мгновенно. Он так и не произнес ни слова, даже какой-нибудь обычной фразы, вроде «вали отсюда», не сказал. Вместо этого он распахнул наконец дверь и, подтянув к ней Платона, последний раз ударил его. От этого последнего прямого удара тот вылетел в ледяную уличную темень, как ядро из пушки.

Хлопнула дверь, лязгнул засов.

Полина не знала, что сказать и что сделать. Теперь она совсем не чувствовала, что с ним происходит, и ей было поэтому страшно. А вдруг он сейчас повернется и уйдет?

– Пойдем в комнату, – сказал Георгий. – Замерзнешь.

В комнате он, не раздеваясь, сел на табуретку, прислонился головой к печке и закрыл глаза. Его руки лежали на коленях; Полина видела, как сочится кровь из разбитых костяшек.

– Егорушка, – жалобно позвала она. – Я ведь правда… Я правда сама виновата!

Она шмыгнула носом и замолчала.

– Сейчас, Полина, – сказал он, не открывая глаз. – Я сейчас.

– Что с тобой? – испуганно спросила она.

Георгий не ответил. Он молчал еще минуту, которая показалась Полине бесконечной, потом наконец открыл глаза.

– Не надо было меня останавливать, – сказал он; Полина отчетливо, физически почувствовала тяжесть каждого его слова. – Осталось же все, колом внутри стоит. Отдышаться не могу.

– Я испугалась, – тихо проговорила Полина. – Я за тебя испугалась…

– Ничего бы со мной не сделалось.

Она хотела сказать, что испугалась того, что он убьет Платона – а это так и было бы, она же видела! – но не могла вымолвить ни слова, глядя в его незнакомые глаза.

Вдруг он коротко улыбнулся, и Полина вздохнула с облегчением, хотя глаза у него по-прежнему были стального, пугающего цвета.

– Ага, не сделалось бы! Он же все-таки сильный, – вздохнула она. – Вдруг бы он тебя как-нибудь так ударил…

– Никак бы он меня не ударил.